У вас нет времени перечитывать «Мёртвые души»? Я прочитала. Одна из тем свецкого разговора — русское бездорожье. Гоголь первым превратил дорожную грязь из бытовой детали в философскую категорию.
Часть 1. Роман-путешествие в никуда
«Мертвые души» Николая Васильевича Гоголя — это, по сути, один большой дорожный анекдот, растянувшийся на целый роман и так и не достигший финала. В центре повествования — авантюрист Павел Иванович Чичиков, человек «средней руки», колесящий по русской провинции в своей знаменитой рессорной бричке. Сюжетная завязка проста и гениальна в своей абсурдности: Чичиков скупает «мертвые души» — умерших крестьян, которые до следующей ревизской сказки числятся живыми. На бумаге он становится владельцем сотен несуществующих работников, чтобы заложить этот фантомный капитал в Опекунский совет и получить реальные деньги.
Роман — это не столько история мошенничества, сколько анатомический театр русской души. Чичиков переезжает от помещика к помещику: от слащавого мечтателя Манилова до «дубиноголовой» Коробочки, от кулака Собакевича до трагического скряги Плюшкина. Но есть в этом романе еще один, едва ли не самый колоритный и неумолимый персонаж. У него нет души — ни мертвой, ни живой. Имя ему — Русское бездорожье.
Готовая фраза для разговора:
«Чичиков не ждал асфальта. Он ехал по грязи. И это единственный способ куда-то приехать в России»
Часть 2. Когда земля хватает за колеса: бездорожье как стихия и судьба
Гоголь первым в русской литературе превратил дорожную грязь из бытовой детали в философскую категорию. Путешествие Чичикова — это не триумфальное шествие по гладкому асфальту, а мучительное барахтанье в вязкой, непредсказуемой хляби.
Вспомним, как бричка сворачивает с тракта в поисках Собакевича. Гоголь живописует состояние земли с почти геологической точностью, которая оборачивается метафорой русской жизни:
«...колеса брички, захватывая ее, сделались скоро покрытыми ею, как войлоком, что значительно отяжелило экипаж; к тому же почва была глиниста и цепка необыкновенно».
Именно в этой глине тонет и время, и смысл. Дорога перестает быть направлением, она расползается под копытами и колесами, как крабы из мешка. Здесь появляется образ, который вы запомнили: девочка Пелагея, стоящая у крыльца Коробочки. Это не милый пасторальный образ, а жестокая правда о месте человека в русском пейзаже. Вот она, одиннадцати лет от роду, босая:
«...с босыми ногами, которые издали можно было принять за сапоги, так они были облеплены свежею грязью».
Этот эпизод гениален именно своей обыденностью. Грязь здесь — не досадное недоразумение, а вторая кожа. Она облепляет ноги девочки слоем плотной «обуви» из глины и перегноя. И когда Пелагея, эта античная Харонесса в сарафане, показывает Селифану дорогу, путая право и лево, она сама становится частью этой дороги. Здесь нет нарочитой нечистоплотности. Здесь есть полное, органическое слияние быта с ландшафтом.
Готовая фраза для разговора:
«У Гоголя грязь на ногах девочки — это не неряшливость. Это органическое слияние человека с ландшафтом. Она не ходит по земле — она из неё сделана»
Часть 3. Город и деревня: две философии одной грязи
Почему же эта картина, такая естественная для Пелагеи и нелепая для Чичикова, невозможна на Невском проспекте? Почему, живя на природе и с природой, мы так легко прощаем одежде и обуви то, за что в городе немедленно прослыли бы неряхой?
Ответ кроется в фундаментальной разнице восприятия самого вещества грязи и функции вещей.
Городская грязь — это «химия» и знак социальной неудачи.
Грязь в городе агрессивна. Это эмульсия из машинного масла, тормозной пыли, реагентов и асфальтовой крошки. Она чужда человеку биологически, она въедается в ткань необратимо, оставляя несмываемые серые разводы. В городе одежда и особенно обувь перестают быть просто защитой от холода — они становятся витриной. Чистые туфли в мегаполисе — это сигнал: «Я стою выше уличной грязи, я перемещаюсь на транспорте или хожу по вымытым плитам, у меня есть время и ресурс на уход». Грязный ботинок в городе — это признак маргинальности или чрезвычайного происшествия.
Деревенская и природная грязь — это «почва».
То, что облепило ноги Пелагеи — это живая земля, перегной, глина. Да, она тяжела и пачкает. Но она временна. Высохнув, она отваливается сама, возвращаясь туда, откуда пришла. В сельской среде одежда утилитарна. Это инструмент труда. Требовать от комбайнера белоснежной рубашки так же нелепо, как требовать от лопаты, чтобы она не блестела от сырой земли. Более того, босая нога на природе — это продолжение тактильного контакта с миром. Сапог в городе — барьер; босая нога в поле — проводник.
Здесь уместна аналогия с самой бричкой Чичикова. Городской франт надраил бы колеса до зеркального блеска. Но в гоголевской распутице такой блеск продержался бы ровно полверсты. Бричка, обросшая «войлоком» грязи — это не признак бесхозяйственности, а признак того, что экипаж идет. Он движется.
Готовая фраза для разговора:
«Городская чистота — это уважение к социуму. Деревенская грязь — это уважение к природе. Гоголь понял это 180 лет назад»
------
Заключение: Всему свое место, время и обстоятельства
Гоголь, сам того, возможно, не планируя, вывел формулу, актуальную на все времена. «Мертвые души» читаются как трактат о том, что русская жизнь неотделима от дороги, а русская дорога неотделима от грязи.
Всему свое место. Невозможно и не нужно приходить в оперу в сапогах, облепленных навозом, равно как и невозможно пройти по проселку в октябре в лакированных туфлях, не вызвав смеха у местных жителей.
Всему свое время. Есть время труда и есть время праздника. Пелагея в церковь на Пасху надела бы чистую рубаху, но на дорогу, ведущую к столбовому тракту, она выходит так, как требует сама земля — босиком.
Всему свои обстоятельства. Попытка сохранить стерильную городскую чистоту посреди гоголевской распутицы — это не добродетель, а глупость, которая остановила бы любое движение.
Поэтому, в очередной раз выходя из дома в дождь, стоит вспомнить мудрость Чичикова и Пелагеи. Городская чистота обуви — это уважение к социуму и инфраструктуре. Деревенская грязь на подоле — это уважение к природе и своему делу. И то, и другое по-своему верно. Не стоит путать войлок дорожной пыли с неряшливостью, а стерильность городского каблука — с истинной чистотой. Иначе мы рискуем так и остаться в бричке, которая не может тронуться с места только потому, что мы боимся испачкать колеса.
-----
А вы — из тех, кто надраивает колёса до блеска и никуда не едет? Или из тех, кто принимает грязь как плату за движение?