Роман, который вызывает противоречивые мнения у читателей. Роман, который хочется обсуждать и рассматривать в разных контекстах.
Мы впервые встречаем Алекса. Только он не один. Он в компании своих друзей. Герой и его окружение, описание общей обстановки, погружение в настроение и атмосферу происходящего. Прочитав первую главу, мы еще толком и не знаем, кто такой Алекс. Единственное, что нам точно известно, это то, что он — герой, от лица которого идёт повествование.
Почему именно так начинается роман? Ведь в нем есть и другие эпизоды, более яркие и запоминающиеся. Например, эпизод, где Алекс слушает музыку или где он и его друзья разрушают жизни тех людей, кто слабее их.
Дело в том, что уже в первых главах обозначена роль общества, в котором находится и куда со временем попадает главный герой романа. В каждой части книги Алекс оказывается в новом обществе, где действуют свои механизмы. Какая система лучше, а какая хуже? — этот вопрос возникает у читателя уже в финале романа.
Но когда только начинаем читать книгу, мы задаемся другим вопросом:
почему нам показывают события глазами этого героя?
— • — Алекс как герой-рассказчик
Алекс ведет себя асоциально. За движением мысли такого героя читателю любопытно наблюдать. Еще интереснее становится, когда мы понимаем, из скольких противоречий соткан его характер.
Когда повествование идёт от первого лица у нас будто бы не остается выбора, за кем из героев следить более внимательно. В центре — определенный персонаж, и хорошо, если мы проникаемся сочувствием к нему, находим в его образе что-то близкое для себя. В таком случае все высказывания в книге, которые начинаются с «я…» звучат органично.
Иначе воспринимается повествование от первого лица, когда историю рассказывает герой, который (или поведение которого) вызывает у нас отвращение. Комфортно ли нам находиться внутри такого персонажа?
Алекс проходит свой путь (так как сюжет выстроен линейно, путь героя легко просматривается), шаг за шагом совершая новое зло. Мы идём за героем, но не след в след, потому что всякий раз останавливаемся и оглядываемся по сторонам, а после — догоняем его.
С одной стороны, перед нами — модель мира, где «насилие порождает насилие». На страницах романа события, что вызывают ужас, встречаются настолько часто, что, возможно, уже через какое-то время в глазах читателя они теряют свою реалистичность. Мы начинаем воспринимать их как одну из составляющих мира произведения. Подобно тому как, читая фантастику, мы не удивляемся необычному устройству мира и принимаем его по умолчанию.
А с другой стороны, с таким рассказчиком, образ которого вызывает противоречивые чувства, читатель не теряет бдительности и не перенимает его точку зрения. Иными словами, не сливается с ним. Продолжая следовать за героем, мы останавливаемся, чтобы посмотреть на него издалека.
Смотрит ли на себя со стороны Алекс?
Смотрит. И тут примечательны следующие эпизоды.
• В первой части романа Алекс читает газету, которая «полна описаний всевозможного насилия, ограблений банков, забастовок».
«Дальше шла большая статья о современной молодежи (обо мне, значит…)»,
— получается, что Алекс считает себя типичным представителем молодежи своего времени.
К слову, благодаря тому что газета вводится в повествование, мы не только узнаем новое о восприятии главного героя, но и отчетливее видим портрет общества.
• В третьей части у Алекса снова газета в руках, и на одной из фотографий он узнает себя и других причастных к эксперименту, о котором шла речь во второй части книги:
«А на второй странице оказалась мутная фотография, с которой смотрел на меня некто очень и очень знакомый; на поверку оказалось, что это я сам и есть <…> Снова фотография; похоже, и этого человека я знаю: конечно, министр внутренних дел».
Фотография на миг вернула Алекса в прошлое. Неудивительно, что эта заметка в газете вызвала у него злость, и он «швырнул газету на пол».
• В финале главный герой говорит о себе в третьем лице (такое происходит не впервые, но особенно показательно в этом эпизоде):
«Вот ваш скромный повествователь возвращается с работы домой, а его там ждет накрытый стол и горячий обед, причем подает его этакая kisa, вся довольная и радостная и вроде как любящая».
Алекс представляет свое будущее и за этим монологом следует краткий вывод: «Я просто вроде как повзрослел».
Получается, что в те моменты, когда главный герой смотрит на себя со стороны, он погружается либо в прошлое, либо в будущее.
А еще в финале книги мы неожиданно узнаем, что читаем роман о взрослении. Неожиданно ли? Скорее, нет.
Ведь в течение повествования писатель не раз подводил нас к этой мысли.
Например, в конце первой части (а ведь начало и конец — сильные позиции текста) говорится, что Алексу «еще только пятнадцать».
Кроме того, в некоторых эпизодах нарочито подчеркивается наивность главного героя:
«Я почувствовал прилив благодарности к симпатичному доктору Браному. Спрашиваю: это что будет, сэр, витамины?».
С одной стороны, читатель наблюдает за тем, как герой взрослеет, как общается с родителями и другими взрослыми, а с другой — мы понимаем, что перед нами — не просто ненадежный нарратор, а нарратор-подросток, у которого еще не сформировались взгляды на жизнь.
Иными словами, на происходящее в романе мы смотрим глазами героя, который, во-первых, является представителем молодежи своего времени, а, во-вторых, обладает противоречивым характером.
С точки зрения Алекса, «стать вновь нормальным, здоровым», значит, продолжить совершать зло. А музыка, которую он тонко чувствует, не вдохновляет его на что-то светлое, а дает право «почувствовать себя равным богу, готовым метать громы и молнии».
Существует ли еще большее зло, чем Алекс и его поведение и отношение к другим людям? Оказывается, что существует.
Именно Алекс, вероятно, из-за своей неустойчивости, попадает в жернова другого зла, как раз устойчивого и продуманного.
— • — Алекс как объект
Читая эпизоды, где над главным героем ставят эксперимент: «действительно ли с помощью лечения можно сделать человека добрым», вспоминаем «Собачье сердце» М. Булгакова. И, скорее, не из-за содержания эксперимента, а из-за того, что персонаж М. Булгакова превращается дважды.
К тому же, несмотря на то, что и М. Булгаков, и Э. Бёрджесс показывают общество, обоих писателей интересует человек.
Только в «Собачьем сердце» в обоих случаях изменения происходят по воле профессора Преображенского, а в «Заводном апельсине» за каждое перевоплощение героя отвечает свой ‘мастер’. Значит, герой испытывает давление с двух сторон и для каждой из них ставится объектом, а у объекта, соответственно, не может быть выбора:
«Злое намерение сопровождается сильнейшим ощущением физического страдания. Чтобы совладать с этим последним объекту приходится переходить к противоположному модусу поведения».
Когда мы только начинаем наблюдать за экспериментом, появляется соблазн встать на сторону докторов-экспериментаторов. Нам уже надоели картины тех ужасов, что до этого совершал Алекс, а тут знающие люди готовы его вылечить.
Но чуть позже от методов, которые используют в процессе ‘лечения’, нам становится не по себе. Ведь после него у главного героя на музыку вырабатывается та же реакция, что и на насилие:
«...доктора устроили так, что любая музыка <…> подымала теперь во мне такую же тошноту, что и всякий вид или поползновение к насилию».
Дальше Алекс попадает в руки человека, убежденного в том, что «превращение нормального молодого человека в заводную игрушку не может рассматриваться как триумф правительства».
Казалось бы, правильные слова говорит герой.
Но совсем скоро мы вместе с Алексом понимаем, какие намерения были у его «новых друзей»: «музыку за стеной мне подстроили специально <…> а то, чем это кончилось, как раз и требовалось для их <…> политики».
Получается, что Алекса перебрасывает из одной системы в другую. В связи с этим очевидно, что в романе особую роль играют сны героя. Сон как переход в другой мир. Об этом прямо и говорится в тексте:
«… я улегся на вонючие нары и <…> забылся тяжелым сном. Однако это получился вроде как не сон, а какой-то переход в другой, лучший мир».
О том, какого значение снов в романе, тоже узнаем из текста:
«Кошмарный сон — это ведь в общем-то тоже всего лишь фильм, который крутится у тебя в голове, только это такой фильм, в который можно войти и стать его персонажем».
Подобное происходит с Алексом, когда он попадает в новое для него общество — он становится его персонажем, однако надолго там не задерживается.
— • — Алекс, которого тошнит, или при чем тут «Тошнота» Жан-Поля Сартра?
Примечательно, что, вернувшись после ‘лечения от насилия’, главный герой постоянно натыкается на то, что у него вызывает тошноту.
Например, в книге о медицине он видит фотографии ран. В другом же эпизоде Алекс говорит о том, что лучше бы его били, «чем снова испытать ужасную тошноту и боль».
Тошнота будто поглощает главного героя «Заводного апельсина».
А что если это отсылка к известному роману Жан-Поля Сартра?
Для начала проверим, действительно ли то, что испытывает главный герой, писатель называет тошнотой, или это слово подобрал талантливый переводчик?
Существуют два распространённых перевода романа на русский язык: перевод Владимира Бошняка (в этом переводе и цитируется произведение в нашем материале) и перевод Евгения Синельщикова.
Как отмечают А.О. Горбань и Е.В. Жигалова, авторы статьи «Особенности перевода романа Э. Бёрджесса «Заводной апельсин»»,
«... в переводе В. Бошняка большая часть лексики надсата, имеющей русскоязычное происхождение, не переводилась, хотя и склонялась по правилам русского языка <…> Е. Синельщиков <…> заменил русские слова записанными кириллицей английскими».
Между тем в обоих переводах используется слово «тошнота». Если примеры его употребления в переводе В. Бошняка уже звучали, то теперь пара строк из перевода Е. Синельщикова:
«В то же время я сознавал, что сделать это нужно молниеносно, пока не накатила привитая мне тошнотворная волна».
Почему возникает ассоциация с «Тошнотой» Жан-Поля Сартра?
Во-первых, состояние тошноты в романе Сартра соотносимо с кризисом:
«мир ждал, съежившись, затаив дыхание, ждал своего кризиса, своей Тошноты».
Перекликается ли это с состоянием главного героя «Заводного апельсина»?
Во-вторых, герой романа Сартра ключ к своей тошноте видит в абсурдности, главное свойство которой, по мысли писателя, в относительности:
«В маленьком раскрашенном мирке людей жест или какое-нибудь событие могут быть абсурдными только относительно — по отношению к обрамляющим их обстоятельствам. Например, речи безумца абсурдны по отношению к обстановке, в которой он находится, но не по отношению к его бреду».
Не в этой ли цитате ключ к пониманию романа Э. Бёрджесса, где каждое из обществ, куда попадает главный герой (да и самого героя), мы можем оценивать только с позиции относительности?
В-третьих, что еще интереснее, по мысли Сартра, тошноту может вызывать взгляд Другого.
Насилие же, природа которого исследуется в романе Э. Бёрджесса, можно трактовать как крайнюю форму воздействия на человека.
P.S. Ранее этот материал был опубликован в тг-канале автора блога.
Буду рада всем в телеграм-канале «сквозь время и сквозь страницы», где вас ждут как разборы произведений, так и другие (около) книжные посты.
А также приглашаю подписаться на мой канал на Дзене и прочитать другие разборы произведений зарубежной литературы: