Промыслово-охотничий стан - это самая дальняя от деревни постройка на русском Севере. Настолько дальняя, что исследователи русского деревянного зодчества до нее так и не добрались. А впрочем, скромные формы этих непритязательных сооружений, быть может, просто казались недостойными внимания. Ведь ни на одной из них - буквально и без единого исключения - нет даже и намека на декор или какое-то другое украшение, хотя бы и самое нехитрое. И все-таки архитектура промысловых станов - этих примитивнейших таежных ансамблей, гармонично слитая с лесными красотами, оставляет настолько яркое впечатление, что щемящее чувство разлуки с ней то и дело дает о себе знать.
Чуть овеянные романтикой сказочной необычности, невиданности и непохожести ни на что привычно знакомое, промысловые станы обладают удивительной притягательной силой, и, раз увидев их, уже не можешь не искать новых и новых встреч с ними. Бескрайние просторы северных лесов, кажущиеся нам порой ничейными и безымянными, испокон веков делились на промысловые угодья - урочища, имевшие и свои названия и своих постоянных пользователей. По неписаным законам старины все такие угодья принадлежали ближайшей волости, осваивались только местными охотниками и считались их «собственностью», передаваемой по наследству сыновьям и внукам. В этих-то угодьях, удаленных от деревень на десятки, а то и на сотню верст, промышляли северные охотники пушнину, зверя и птицу, и здесь-то они и устраивали свои временные пристанища, о которых идет речь. Сюда еще с лета доставлялась вся нужная снасть и провизия, и этот груз обычно перевозился в лодке. Поэтому станы, как правило, располагаются по берегам озер, рек и проток, хотя нередко для них выбирались угожие места и вдали от водных дорог, на глухих волоках и в «островах», связанных с деревнями и большой водой лишь пешеходными тропами.
Но где бы ни был охотничий стан, он всегда сооружался на удобных и красивых местах, которые северяне очень метко и образно называют «веселыми».
Веселое место! Это скупое, но емкое определение как нельзя лучше выражает само себя. Среди безбрежных моховых болот, поросших тощим сосняком, сумрачных ельников, непроходимых лесных завалов и бурелома не так уж и много сухих и удобных мест, радующих взыскательный глаз. А глаз у охотников был действительно очень взыскательным. Для того чтобы описать красоты природного окружения промыслового стана, нужно перо не архитектора, а поэта.
Из всех промыслово-охотничьих станов, встреченных нами в таежных трущобах, стан на Лешозере сохранился лучше других. Поэтому наше знакомство с лесными постройками северных крестьян мы и начнем именно с него.
Промыслово-охотничий стан на Лешозере, или, по-местному, станок, находится в сорока километрах на северо-востоке от крайней деревни Кугонаволоцкого сельсовета Пудожского района Карелии, называемой Кескесалма, примерно в тех же местах, где стоит город Повенец, про который говорят, что он - «свету конец».
И действительно, за Кескесалмой, этой умирающей и, как теперь говорят, бесперспективной деревушкой, простирается безбрежный суровый суземок, край необжитых дремучих лесов и болот, по- рожистых рек и заболоченных полеших озер - ламб, ламбин и ламбушек. И так - на сотни верст, вплоть до тех населенных мест, что лежат уже далеко за пределами Карелии в бассейне реки Онеги, на территории Архангельской области. Пройти сюда летом - без дорог, когда три четверти пути пролегают по зыбким моховым болотам и когда один-два километра ходьбы выматывают из пешехода весь дневной запас его сил, - дело нелегкое. Лучшее время для этого - ранняя весна, «весна света» - конец марта и начало апреля, когда устанавливаются плотные насты, по которым, как по накатанной дорожке, на лыжах можно легко попасть в самые безлюдные, «пропастные» места, куда летом вообще никто никогда не ходит. С берега озера стана не видно. Он искусно скрыт от постороннего взора за густым сплетением еловых лап, свисающих до самой земли, и за чащей прибрежного кустарника. И только лыжня зимой и чуть заметная затопь летом выдают его присутствие.
Стан стоит рядом с водой, метрах в тридцати-сорока от берега, потому что всеми своими жизненными нитями он связан с озером. «Береженого бог бережет» - так объяснил причину этой умелой маскировки хозяин станка, местный охотник-промысловик А. Г. Тарасов. Хотя и редки случаи, когда кто-нибудь позарится на пушные трофеи лесного труженика, но такие случаи все-таки бывали. Поэтому охотничьи станки на суземочьих путиках ставятся очень скрытно, и о них, кроме самого охотника, даже из местных жителей мало кто знает. Путик - так на Севере называется особая лесная тропа, расчищенная и ухоженная, вдоль которой охотник расставляет свои ловушки. Путики бывают двух типов: большие и малые. Малый путик рассчитан на один дневной переход, и на нем ставится один станок. А большой путик можно обойти только за несколько дневных переходов, и поэтому на нем ставится столько станков, сколько дней в таком переходе.
Охотничий стан в своем полном комплексе заключает в себя три составляющих: избушку, лаву и небольшой амбарчик. Таким он сохранился и на Леш- озере.
Избушка - это маленькая, почти игрушечная, простейшая клеть под двускатной крышей, с одним волоковым оконцем и небольшой дверью, которую точнее было бы назвать лазом. В ее левом заднем углу, прямо против входа, находится черная печь - камелек, поднятый на высокий срубик. Справа, от стены до стены, - нары, а слева, между входом и камельком, примерно на уровне дверного порога, укреплена широкая и чуть скошенная доска, которая служит одновременно скамейкой и столом. Эта доска - самое комфортабельное место в избушке, «любимое кресло хозяина дома». Здесь он отдыхает после трудного дня и в долгие зимние вечера предается самому любимому занятию всех лесных скитальцев, оставшихся в одиночестве, - часами смотрит в огонь и думает свои думы. Здесь же он ест и пьет, правит шкурки, готовит снасти, чинит одежду и т. п. Здесь же, почти на полу, он прячется от дыма камелька, который густой пеленой стелется поверху, не опускаясь «ниже глаз» сидящего. Отсюда же через приоткрытую дверь он видит окружающий мир и сообщается с внешней средой. А чтобы было удобнее сидеть и полнее наслаждаться отдыхом, у этого своеобразного «кресла» сделано даже подобие спинки: толстое, сильно выступающее бревно стены здесь очень аккуратно и, можно сказать, любовно отесано «в лас».
Над этим «креслом», ближе к камельку, вбиты в стены две тычки, и на них положена полка для посуды, чая, сахара, чтобы можно было дотянуться рукой, не вставая. Еще выше, под самым потолком, укреплены две жерди - грядки для сушки одежды и сырых шкурок. А когда охотник покидает избушку надолго, на эти же грядки он подвешивает и все то, что могут испортить мыши. У двери справа - тоже тычки, но более солидные, потому что на них вешаются вещи потяжелее: одежда, ружья, сумки, снасти.
В общем, более чем скромное внутреннее пространство избушки функционально организовано настолько разумно и просто, что сюда ничего не прибавишь и отсюда ничего не убавишь. Свободным остается только небольшой пятачок у двери - около одного квадратного метра, где двум постояльцам можно развернуться только с большой предосторожностью.
В конструктивном отношении здесь примечателен способ сопряжения венцов в срубе и перевязки их в углах, называемый по-местному «пахтой». С таким конструктивным приемом мы встречаемся впервые, и в научных трудах по народному зодчеству он до сих пор не освещался.
Рубка «пахтой» очень похожа на рубку «в реж» и отличается от нее одной особенностью. Если при рубке «в реж» промежутки между бревнами остаются свободными, то при рубке «пахтой» они заполняются более тонкими бревнами. Причем на основные бревна, образующие клеть (и пересекающиеся в углах), идут комлевые и средние части древесного ствола, а на заполнение пустот между ними используются вершины - самые тонкие и малоценные части дерева, которые обычно в дело не идут вообще и сжигаются на лесосеке вместе с сучьями. Крепятся вершины в срубе тоже очень просто: концы их стесываются с обеих сторон под углом и заводятся в такие же гнезда, вырубленные в основных (поперечно идущих) бревнах клети.
Преимущества этого способа по сравнению с другими состоят в том, что он, во-первых, значительно сокращает затраты труда на кропотливую подгонку бревен в пазах и углах и, во-вторых, позволяет пустить в дело весь древесный ствол без остатков и отходов. Первое преимущество в условиях охотничьего промысла приобретает решающее значение, тогда как второе преимущество роли почти не играет.
Однако теперь, в современной строительной практике, и особенно в таких местах, где мало леса и он ценится особенно высоко, к рубке «пахтой», быть может, следует приглядеться повнимательней.
Интересно тут сделана и дверь. Ее проем устроен без косяков, а дверная створка - на деревянных пятах. Хотя двери и ставни на деревянных пятах встречаются в народном зодчестве довольно часто, здесь любопытно отметить одну ее деталь. Дело в том, что обычно створки с деревянными пятами ставятся на место в процессе возведения сруба, из чего следует, что их нельзя ни снять, ни вставить вновь. Здесь же дверца ставилась уже после того, как сруб был закончен, что можно было сделать при помощи особого устройства.
Это нехитрое и вместе с тем остроумное и, пожалуй, единственно возможное в данном случае устройство представляет собой простой клин, вставленный в бревно, держащее верхнюю пяту двери. Оно интересно тем, что сделано без единой металлической детали и буквально без единого железного гвоздя - как и все вообще в этой избушке.
Иллюстрацией такой находчивости и конструктивной изобретательности может служить и дверная ручка, которая одновременно является и наружной и внутренней. Устроена она следующим образом: в дверной створке проделано прямоугольное отверстие, куда вставлен еловый брусочек такого же сечения, - так она выглядит, если к ней не присматриваться внимательно. Но если разглядеть ее поближе, то увидишь, что у брусочка на одной стороне сделан поперечный вырез, равный по длине толщине двери, что этим вырезом брусочек сцепляется с дверной створкой и что с противоположной стороны выреза забит небольшой клинчик, который крепит эту ручку так прочно, что выдернуть ее можно, только сломав дверь.
Кровля избушки тоже сделана несколько необычно. У нее нет конька с традиционным шеломом, а один ее скат сверху просто перекрывается другим. Нет здесь и традиционных посомов с коневой слегой. Вместо них - две толстые продольные жерди, опертые на поперечные чурбаки, лежащие прямо на бревенчатом накате потолка. А само покрытие составляют колотые, необработанные доски и горбыли.
Конструкции всех других частей здесь самые обычные и, можно сказать, самые типовые. Пол составлен из грубо отесанных плах, концы которых заведены в пазы сруба, между первым и вторым венцами. Потолок - накат из кругляка, утепленный сверху слоем муравейника. Волоковое окошко - оно же служит и дымником - тоже самого распространенного образца. Нары сделаны, как и пол, из плах, но уже гладко отесанных. Срубик под камельком. Но стоит ли говорить о таких второстепенных конструктивных деталях, если о них можно составить полное представление по обмерным чертежам?
Второй элемент стана - это так называемая лава. Она представляет собой своеобразный гарнитур, состоящий из стола и двух лавок. Проще этого устройства, вероятно, не может быть уже ничего. По существу, это клетка, сложенная из бревен, поверх которой положено еще одно бревно, только расколотое и разваленное на две половины. Два бревна, лежащие на бревнах-подкладках, служат скамейками, а две плахи, укрепленные на подкладках, уложенных на этих скамейках, образуют стол. Вот и все! Просто, удобно, практично и по-своему тоже очень красиво. Такие лавы ставятся всегда перед «главным фасадом» избушки, в двух-трех метрах от нее и чуть вправо или влево от входа. Длина их бывает разной и определяется назначением самой избушки. В охотничьих станах, где обычно обитает один, редко два и совсем редко - три человека, лавы сравнительно короткие, по полтора-два метра. А у сенокосных, «поженных» изб и в рыбацких станах, где летом живет много народа, их длина доходит до четырех-пяти метров.
Третье сооружение промыслового стана - небольшой амбарчик-лабаз для хранения припасов, подверженных порче: продуктов, пушнины, дичи. Для предохранения всей этой снеди от грызунов и хищников амбарчики ставились на столбах и поднимались на высоту от двух до трех метров. Теперь, когда резко изменился сам характер охотничьего промысла и все его материальное оснащение и когда охотник редко отлучается от дома больше чем на неделю, лесных амбаров не делают вообще - они не нужны. А те, что были сделаны когда-то, уже давно развалились, или их спалили в кострах. Поэтому амбарчик, уцелевший на Лешозере, надо рассматривать как большую редкость. Он представляет собой маленькую клеть, рубленную из пластин, покрытую односкатной кровлей и поставленную на три столба высотой около двух метров. Обращает на себя внимание лишь то, что в нем нет дверцы.
В качестве таковой служит одна, средняя, доска его пола, которая, в отличие от других досок, свободно вынимается и ставится на свое место. Сама же доска-дверца здесь уже не сохранилась, и судить о том, какой именно она была и имела ли какие-то ручки или приспособления для запора, можно только предположительно. Скорее всего, их не было вовсе, потому что эта доска, свободно лежащая на обвязке столбов и не прижатая срубом (как и все другие доски пола), могла быть легко сдвинута в продольном направлении и вытянута из пола частично, наполовину или совсем. Хотя медведь и росомаха - эти самые расторопные и бесцеремонные соседи лесного охотника - и отличаются хитростью, им все-таки невдомек, что амбарчик открывается так легко и просто.
В общем, три разных сооружения стана, объединенные самобытной традиционностью своих форм, образуют своеобразный микроансамбль, меньше которого, пожалуй, и не бывает. Кроме Лешозера других станов старинного типа найти не удалось, хотя их поиски велись в самых глухих регионах русского Севера, включая сюда и медвежьи углы Сибири. К слову сказать, сибиряки называют свои промыслово-охотничьи станы зимовьями, хотя проводят в них, как и все другие промысловики, только позднюю осень и первую половину зимы.
Теперь и среди русско-европейских станов и среди сибирских зимовий чаще всего можно встретить только что-то одно - либо избушку, либо лабаз. И как редкое исключение, как радостная награда за поиски иной раз попадется разрозненно избушка или лабаз, сохранившиеся в своем почти первозданном виде. Почти… потому что и у них есть какие-то следы недавних переделок или утраченные детали, разрушенные временем. Из числа таких не очень сильно искаженных подлинников подобраны едва ли не все постройки, показанные на приведенных иллюстрациях. Одни из них, главным образом избушки, обросли поздними пристройками больше, другие - меньше, и лишь единичные из них выглядят так, будто все годы своей жизни они провели в архитектурном заповеднике.
Избушки на охотничьих станах встречаются в двух основных разновидностях - либо без сеней, как на Лешозере или на реках Новгуде и Кове, либо с сенями, объединенными с жилым срубом под общей кровлей, как это сделано в зимовьях сибирских на реках Ангаре или Кате. Избушки без сеней распространены более широко, и этот тип надо признать господствующим. Хотя вполне очевидно, что избушки другого типа более удобны потому, что сени при них служат и тамбуром, и кладовкой, заменяющей лабаз, и укрытием для собак и т. п.
Часто к избушкам первого типа сени или навес пристраивались позже и нередко на скорую руку. Такие поздние пристройки, обычно лишенные конструктивной слитности с основным срубом, вносят в традиционный облик лесной избушки довольно существенные изменения и поэтому заставляют отнести ее к третьему типу - промежуточному. В качестве примера постройки такого типа можно привести стан Лапин Наволок на реке Плексе в Карельской АССР или зимовье на реке Кате в Иркутской области. Что же касается архитектурно-художественных оценок таких построек, то их дать довольно трудно, потому что положительные и отрицательные факторы переплетаются здесь так тесно, что их нельзя разделить. Изрядная доля архитектурной неорганизованности и несобранности формы тут мирно уживается с полной непринужденностью силуэта постройки, с ее живописной пластикой и сильными контрастами. В общем, почти все «неправильные» постройки этого промежуточного типа настолько нераздельно срастаются со своим природным фоном, что и сами-то они воспринимаются как часть природы.
Если бы охотничьи избушки стояли не в лесу и не на «веселых» местах, неодолимо манящих к себе поэтичной неповторимостью, а где-нибудь на захламленных задворках деревни, то, может быть, их обаяние пропало бы совсем. И в самом деле, что в них? Они стали бы похожи на простые бани, мимо которых мы проходим, не обращая на них никакого внимания. А вот мимо лабаза равнодушным уже не пройдешь, даже если представить себе, что он стоит где-нибудь на скучном пустыре! Это сооружение настолько оригинально и необычно, настолько просто, рационально и по-своему красиво, настолько далеко от чуждых влияний, подражательной суетности и претенциозности, настолько его формы чисты, пропорциональны и гармоничны и, наконец, настолько ярко оно олицетворяет самобытную лесную культуру наших предков, что рядом с ним стоишь как завороженный. И в них ли не заложена великая тайна созидания прекрасного? Та самая тайна, которая скрыта в сокровищнице народного зодчества и еще не стала достоянием нашего современника.
B русском деревянном зодчестве есть немало таких высокохудожественных произведений, не тронутых поздними веяниями, на которые можно смотреть без конца, и чем дольше в них вглядываешься, тем больше находишь совершенств, тем полнее раскрывается безупречность этих прекрасных творений народа. В этом высоком ряду стоят не только прославленные на весь мир погосты и остроги, монументальные дома и ансамбли, мосты и мельницы, но иногда и не столь примечательные, а то и совсем простенькие постройки. Сюда же с полным правом можно поставить и охотничий лабаз - это простейшее сооружение, которое по самой своей природе призвано не красоваться перед людьми, а прятаться от них. Тем не менее даже оно сделано так, что от него глаз не отвести! Есть над чем задуматься и чему поучиться.
Судьба лабазов сложилась несколько иначе, чем избушек: их не приспосабливали к новым нуждам, не переделывали и не ремонтировали, а просто бросили на произвол судьбы за ненадобностью. Поэтому те из них, которые все-таки уцелели, сохранили свои подлинные формы гораздо лучше, чем избушки. Более того, если не считать некоторых малосущественных утрат (таких, например, как отдельные тесины кровли, шелома или дверцы), то можно признать, что они дошли до наших дней вообще без изменений. Правда, сказанное относится отнюдь не ко всем лабазам, а только к немногим из них, которые каким-то чудом остались нетронутыми.
Поскольку опорные столбы являются ведущим элементом архитектурно-конструктивной системы всех лабазов без исключения, то число столбов у каждого из них достаточно полно определяет тип данного лабаза. Чаще всего лабазы основываются на одном столбе, реже - на двух столбах и совсем редко - на трех. Делаются лабазы и на четырех столбах, но они уже тяготеют к другому роду построек, которые представляют собой небольшой амбар, поднятый над землей на высоких опорах. Основной конструктивный узел лабазов на одном столбе - сопряжение опоры и клети - связывается удивительно просто и прочно. Приведенные иллюстрации показывают, как по-разному задуманы эти неизменно рациональные сопряжения и как прекрасно они выполнены. Заметьте: здесь представлено лишь три совсем разных конструктивных приема, которыми отнюдь не исчерпывается вся палитра технических решений такого же рода. Думается, что способ сопряжения опоры и клети является тоже достаточно ярким признаком, по которому тип лабаза на одном столбе мог бы делиться на свои подтипы. И, пожалуй, еще больше оснований для разделения одностолбных лабазов на два особых подтипа дает форма их кровли.
Дело в том, что у подавляющего большинства лабазов кровли односкатные, и эта особенность является характерной чертой всего их облика. Но изредка встречаются лабазы с двускатной кровлей и дверцей, расположенной под шипцом. И хотя двускатные кровли не типичны для одностолбных лабазов, они все-таки существуют и тем самым создают еще одну типологическую разновидность, да еще какую! И действительно, можно ли при сооружении такой простой вещи достичь большей художественной выразительности!
Лабаз на двух столбах относится к тому типу, который раньше других вышел из промыслово-охотничьего обихода, так по крайней мере говорят старожилы. Один из таких лабазов, находившийся в северной Карелии, по-видимому, можно считать достойным представителем своего типа. И, вероятно, столь же достойным представителем этого же типа был уже упавший лабаз, находившийся вдали от Карелии - в Иркутской области. О первом из них надо сказать, что он очень похож на лабаз у Лешозера, описанный выше, и отличается от него, по существу, только тем, что стоит на двух столбах, а не на трех. А о втором лабазе, к сожалению, уже не скажешь более того, что он тоже стоял на двух столбах и от первого отличался только оригинальной конструкцией и формой дверцы-задвижки.
Глядя на эти два однотипных лабаза, отдаленных один от другого тысячами километров, лишний раз убеждаешься в единстве их истоков. Впрочем, то же самое можно сказать и о всех других типах лабазов корни происхождения их форм тянутся из глубоких недр архитектуры Древней Руси.
Лабаз на трех столбах - тип редчайший, известный лишь по одному-единственному оригиналу, уцелевшему в Карелии все на том же таинственном Лешозере. К тому, что было сказано об этом уникальном лабазе и что характеризует сам тип лабаза на трех столбах более или менее полно, надо сделать одну оговорку. Иногда три столба соединяются поверху пластинами, образующими треугольную обвязку, на которую, как на стол, ставится клеть лабаза совершенно произвольно, под любым углом.
Вполне понятно, что лабаз такого позднего типа назвать трехстолбовым можно только формально, так как его основание и клеть существуют раздельно и не образуют между собой единого целого. Понятно и то, что об архитектурно-конструктивной слитности основания и клети, столь характерной для лабазов традиционного типа, здесь не может быть и речи! Такой лабаз - уже не произведение старинной народной архитектуры, а, скорее, продукт ее распада.
И, наконец, лабаз на четырех столбах - именно лабаз, а не амбар - известен теперь, увы, только понаслышке. Пудожские промысловики (Вирозеров, Мусорин, Верещагин и другие) рассказывали, что в свое время лабазов такого типа в их местах было немало, что большей частью они носили временный характер и поэтому строились не так добротно и заботливо, как более надежные лабазы на одном столбе. Из разъяснений этих же людей можно заключить, что лабазы на четырех столбах делались в основном так же, как и лабазы на трех столбах, с той лишь разницей, что тыльная часть клети держалась не на одной средней опоре, а на двух угловых. Более полное представление о лабазах на четырех столбах поможет создать все тот же лабаз на Лешозере. Если представить себе, что у него заднюю стенку поддерживает не один средний столб, а два угловых, то это и будет «типовой» лабаз на четырех столбах. Иным он просто и не может быть! Где будет расположена его дверца и какой она будет конструкции и формы - это уже вопрос другой и второстепенный, ответ на который легко найти, опираясь на ближайшие аналоги - местные лабазы других типов.
Словом, если лабаз на четырех столбах в натуре уже не обнаруживается и как тип окажется утраченным окончательно, то он может быть легко реконструирован с достаточно высокой степенью достоверности.
Несмотря на то, что промыслово-охотничий стан входит в комплекс типичных построек северной полосы России и неразрывно связан с хозяйством, экономикой, культурой, бытом и образом жизни северного крестьянина, что эти промысловые постройки еще недавно можно было встретить едва ли не у каждого лесного озера, на всех больших и малых реках и даже на волоках и безлюдных суземках, несмотря на их определенные архитектурные достоинства, им почему-то до сих пор не уделялось должного внимания, хотя вполне очевидно, что они немало дополняют общую картину русского народного деревянного зодчества и вносят в ее многоцветную гамму еще один новый и довольно яркий штрих.
Амбары на столбах, как и охотничьи избушки с лабазами, составляют свой особый круг интересных, оригинальных, самобытных и неизученных произведений народного деревянного зодчества.
Жаль, что никто из русских художников не запечатлел охотничьи станы на своих картинах, как-то было с другими архитектурными примитивами типа ограды из жердей, околицы, водяной мельницы, бани и т. п. Думается, что через образы, созданные в живописи, было бы легче постичь поэтичность и архитектурные достоинства самих этих сооружений.