Из цикла "не вошедшее в книгу" ВЗГЛЯНИ МОИМИ ГЛАЗАМИ. 1995. Дневник русского солдата.
После завтрака снова устраивают построение. Прапорщик, стоя напротив, зачитывает списки в наряды: в столовую, в кочегарку, в парк. Назначает дневальных и дежурного по роте. Десять человек – на уборку территории.
Мне выпала кочегарка. Я не знаю, что там да как. Ковалевский ведет двенадцать человек в каптерку. Там нам выдают серые валенки и пропахшие дымом, все в угольной пыли ватные бушлаты. Мы одеваем все это и ждем Ковалевского. Тот, приободрившийся после завтрака, веселый, выводит нас на улицу, строит в колонну по двое и ведет за собой. По одному проходим через КПП. Впервые с приезда сюда мы оказываемся за пределами воинской части. Идем вглубь военного городка. По дороге с сиреной проносится машина скорой помощи, и от внезапно навалившейся тоски у меня сжимается сердце. Подавляя желание бежать за ней, размахивая руками, крича, чтобы меня взяли с собой, я, озираясь, иду вместе со всеми.
Кочегарка огорожена бетонным забором. У дальнего конца виднеются горы золы. Через приоткрытые массивные двустворчатые ворота мы входим внутрь. Слева, одна за другой, шесть печей. Справа напротив каждой – окно подачи угля снаружи. Между ними широкий проход метров в пять.
- О-о-о… Свежее мясо пригнали. Духи. Душары. – навстречу нам собирается кучка кочегаров, человек десять. Самый большой из них – якут в высокой новенькой шапке. Ростом он выше меня. И крепче меня. Ватник на его груди наполовину расстегнут, ремень низко перехватывает его почти на бедрах. Щелочки его раскосых глаз словно подведены тушью. Он здесь старший. Я понимаю это по тому, как он распоряжается, кого куда послать на работу. Остальные кочегары ведут себя нагло и уверенно. Мы для них – ничто.
Старший кочегар здоровается с Ковалевским и стреляет у него сигарету. По поведению сержанта, по тому, как он снизу заискивающе заглядывает в глаза этому деду, как суетливо вынимает заранее приготовленную сигарету из шапки (пачку с собой предусмотрительно не взял), понятно, что он тут ничего не решает.
- А че таких доходяг привел? Они же окочурятся через полчаса. – закуривая, произносит якут. – Это новенькие, что ли?
- Ага. – Ковалевский прячет зажигалку. – Эти еще ничего. Есть такие – вообще дистрофики.
- Откуда? Земляки есть? – кочегар обводит нас взглядом без особого интереса, просто так заведено. – Есть из Якутии?
- Я из Якутии. – отзывается Коля Шнек.
- И я тоже. – подает голос Кочетов.
- Я тоже из Якутии. – говорю я.
Вместе со мной оказывается пятеро земляков. Мы называем свой город или поселок. Кочегар разочарован – из Якутска никого нет.
- Ты, ты, ты и ты. И вот вы двое. – якут тычет грязным согнутым в ногтевой фаланге пальцем, в том числе в меня. – Вон там берете лопаты и ломы. Идете на улицу. Будете уголь вот в эти окна подавать. И не дай бог у меня он закончится быстрее, чем вы накидаете. Я вам очки разорву.
Он лыбится, и другие кочегары ржут.
Мы разбираем инструмент, и один из кочегаров ведет нас на задний двор. Там под самую стену свален в кучи уголь. Он слежался и смерзся. Ломами мы долбим его, откалывая породу, и совковыми лопатами закидываем в окна у нижнего края стены. Сквозь них видно, как кто-то там, внутри, подбирает уголь и наваливает в тачку. Наполнившись, она укатывает.
Временами снизу кричат, что пока хватит, и мы останавливаемся. Я взмок. Облокотившись на черенок лопаты, остываю. Пар валит из-под расстегнутых бушлатов – от меня и от остальных.
Так мы работаем до двенадцати. Приходит Ковалевский и отводит на обед. Там – щи и бигус. Хлеба – три куска. И снова кисель. Пообедав, возвращаемся в кочегарку. Все не так и плохо. На этот раз меня оставляют внутри и дают тачку. Я вожу ее то к одной, то к другой топке. Там опрокидываю и вываливаю уголь в кучу. Кочегар, с измазанным сажей лицом, без бушлата, лишь с обвязанным вокруг шеи шарфом, подбирает черные куски породы и аккуратно и точно закидывает в дышащее жаром жерло.
Когда везу пустую тачку обратно, меня останавливает тот самый якут.
- Стой! Раз-два. – он глядит сквозь щелочки век и вроде бы улыбается. – А ты че такой ох..й, а? Боец?
Я ставлю тачку и выпрямляюсь. Не понимаю, что он имеет в виду. Мозг лихорадочно соображает. Полчаса назад, на обеде, Данилко, подсвечивая свежим фонарем, делился тем, как его получил.
- …А этот дед спрашивает: «Сколько лампочек в коридоре? – он осторожно потрогал пальцами припухлость под глазом. – Я говорю: восемь….
- Да не-е, – перебил Шнек. – Там меньше.
- Ну да, так и скажи, когда тебя спросят.
- А че? Сейчас вот вернемся, я сосчитаю.
- Ага, давай. Я потом погляжу на тебя. – грустно усмехнулся Данилко.
Мы уже съели первое и принялись за второе. Я прислушивался к разговору, хоть и не встревал. Было важно узнать любую новую информацию.
- Так сколько лампочек-то? – спросил полный солдат с короткой шеей и широким лицом, по фамилии Клешнев.
- Да нисколько. Лампочки там вообще ни при чем.
- А что тогда? – подтирая хлебом подлив в пустой тарелке, спросил Шнек.
- Сколько тебе до дембеля осталось – столько и лампочек.
- Полтора года, что ли?
- Ты, Шнек, совсем? – Клешнев постучал его по голове.
- А че?
- Че? – передразнил он. – Как лампочек полтора года может быть?
- Как?
- Да ну тебя.
Эти разговоры мгновенно промелькнули в голове. Я гляжу на якута – как он, зажав сигарету в зубах, вальяжно стоит напротив. И двое кочегаров помоложе по бокам ухмыляются.
- Оглох?
- Я не ох..й. – отвечаю я запоздало.
- На дембель собрался, что ли, или че?
- Нет.
- Че нет? А че кокарда прямая, как у дедушки?
- У какого дедушки? – все еще не понимаю я.
- У дедушки Ленина. – ржет низенький кочегар с поросячьими глазками, и все втроем они ржут.
- Да он совсем душара, ты погляди на него – мамины пирожки еще из ж..пы не высрал. – гундосит долговязый с шарфом вокруг худой шеи.
- Или ты вообще за пах? Может? А-а? – Якут вынимает изо рта сигарету и стряхивает пепел. – Присягу-то принял?
- Принял.
- Ладно. Дык вроде из Якутии говорил. Откуда? Из Мирного?
- Из Нерюнгри.
- Ну да. Почти земляки. Ладно, братва, – якут отступил в сторону, – пропустите его, пусть едет.
Я увожу тачку. Недалеко от выхода замечаю Ковалевского и, подкатив к нему, спрашиваю про кокарду. Тот, усмехаясь, снисходительно отвечает, что у него она почти плоская, как дорога к дембелю. Он уходит, а я, сняв шапку, сгибаю кокарду.
Вскоре тот же самый якут, проходя мимо, снова останавливает меня.
- Нет, ну ты конкретно ох..й.
- А че не так-то?
- Ты че кокарду загнул, как черпак? – Он закидывает лопату на плечо. – Давай лося.
- Какого лося?
- Лося не знаешь? – он смеется.
- Не-а.
- Щас научу. Смотри. Вот так руки делаешь. – он скрещивает ладони у себя на лбу, обращая раскрытые ладони ко мне. – Пальцы растопыриваешь. Видишь – рога у лося?
- Вижу.
- Ну… Давай. Делай лося.
- Зачем?
- Ты че, совсем дерзкий? – выражение лица его изменилось, сделалось угрожающим. – Лося, я сказал, делай. Покажу тебе, как кокарда должна быть.
Не подозревая дурного, я нерешительно поднял и скрестил руки на лбу, как раз над кокардой. И только хотел спросить, что дальше, как получил оглушительный удар лопатой – такой, что металл, казалось, даже зазвенел. Или это в голове у меня зазвенело.
- Ну? Понял теперь, как лося показывать? – якут заржал. – Дай шапку.
- Зачем? – на этот раз я начинаю подозревать недоброе.
- Давай, не ссы. Кокарду поправлю тебе.
Я снял и подал шапку. Якут взял ее, повертел, заглянул зачем-то на подклад, оглядел кокарду.
- Почти получилось.
Я тоже посмотрел – круто согнутая кокарда немного распрямилась. Якут немного ее разогнул и вернул мне шапку.
- Лови, зема. И гляди – вот так должна у тебя быть. Рано тебе сгибать ее.
О случившемся я рассказал своим товарищам, и те быстро принялись слегка подгибать свои кокарды. Мы посмеялись. Шнек напрягся. По его озабоченному лицу было видно, что он боится. Да и все мы в душе переживали о том, что будет дальше, как сложится наша служба, и думали, сможем ли мы избежать подобных ситуаций в будущем.
А служить было еще долгих восемнадцать месяцев. В два раза больше, чем лампочек в кочегарке.
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995".
Предыдущие фрагменты у меня в профиле.