Наташа замерла с чашкой в руке. В комнате повисла звенящая, ватная тишина, в которой было слышно, как на кухне капает вода из неплотно закрытого крана.
Борис, сидевший до этого в кресле с телефоном, медленно поднял глаза. Он смотрел не на жену, а на мать — с каким-то щенячьим недоумением, словно ждал, что сейчас Лариса Александровна рассмеется и скажет, что пошутила. Но свекровь не смеялась. Она величественно расправила складки длинной юбки и с вызовом посмотрела на невестку.
— Мама, — голос Бориса прозвучал глухо. — Что значит «спать с Борисом»?
— А что тут непонятного? — всплеснула руками Лариса Александровна, и ее золотые браслеты мелодично звякнули. — Диван в гостиной жесткий, продавленный, у меня радикулит разыграется. Я посплю в спальне на ортопедическом матрасе, в тепле. А что? Тебе для матери жалко постель выделить?
— Лариса Александровна, — Наташа поставила чашку на стол, стараясь не выдать дрожи в пальцах. Голос ее звучал на удивление ровно, хотя внутри все клокотало. — В нашей спальне стоит двуспальная кровать. Мы спим там с мужем. Вдвоем.
— Вот и хорошо, — кивнула свекровь, сладко зевнув. — Места много. Твоему мужику тридцать три года, он не развалится, если с краю поспит. А я замерзла, пока по пробкам к вам добиралась. И вообще, Наталья, где твое хлебосольство? Я в родной дом к сыну приехала!
Борис заерзал в кресле. Наташа перевела взгляд на мужа, ожидая, что он сейчас рявкнет, поставит мать на место, защитит их личное пространство. Но он молчал, теребя уголок чехла от телефона.
— Борь, — тихо позвала Наташа. — Скажи хоть слово. Объясни маме, что это ненормально.
Лариса Александровна уперла руки в бока и смерила сноху взглядом, полным ледяного презрения.
— А ты, сноха, на кухне расположишься. Там диванчик новый, я специально смотрела — тебе как раз по росту. Человек ты неприхотливый, деревенский. А Борису утром на работу, ему выспаться нужно, а не слушать, как ты тут ходишь и гремишь посудой.
Вот тут-то и полыхнуло. Наташа почувствовала, как к щекам прилила горячая кровь, а в глазах потемнело. Сдерживаемая годами обида на бесконечные «визиты», на поджатые губы свекрови, на ее советы «как правильно варить борщ» и «как часто стирать мужу носки», вдруг спрессовалась в тугую пружину и лопнула.
— Всё! — Наташа резко стукнула ладонью по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Хватит!
Борис вздрогнул. Лариса Александровна отшатнулась, схватившись за сердце.
— Наталья! — ахнула она. — Ты что себе позволяешь?! Борис, она стучит кулаками при матери! Видишь, до чего ты докатился? Опустили мужика, на шею села и ножки свесила!
— Помолчите! — голос Наташи сорвался на крик. Слезы уже душили ее, но она не позволяла им пролиться. — Помолчите, Лариса Александровна! Вы пришли в мой дом. Мы с Борисом купили эту квартиру на наши общие деньги. Я пахала на двух работах, пока ваш сын сидел у своей мамочки на шее! Вы не вложили в эту спальню ни копейки, так что не вам решать, кто и где будет спать.
Лариса Александровна открыла рот, но воздуха, видимо, не хватило. Она бросила умоляющий взгляд на сына.
— Боренька, сыночек… Ну скажи ей. Скажи этой хамке, что мать — это святое. Ты же мужчина в доме или нет?
В комнате повисла пауза. Даже капли из крана перестали капать, словно прислушиваясь. Наташа, с горящими глазами и раздувающимися ноздрями, смотрела на Бориса. В этом взгляде читался не вопрос, а требование. Требование наконец-то выбрать.
— Мам… — выдавил из себя Борис. Его лицо покрылось красными пятнами. — Мам, ну правда. Ну нельзя же так.
— Что «нельзя»?! — взвизгнула Лариса Александровна. — Матери спину погреть нельзя? Я тебя рожала сутки, я ночей не спала, когда ты ангиной болел! А эта… эта вертихвостка… Она тебя окрутила, из семьи увела! Я одна осталась, как перст, а ты с ней цацкаешься!
Борис вскочил с кресла. Было видно, что он разрывается изнутри, как шарик, в который накачали слишком много воздуха.
— Мам, мне тридцать три года! — наконец выкрикнул он, и в этом крике было больше отчаяния, чем агрессии. — Я не полезу с тобой в одну постель! Это моя жена! Если тебе неудобно на диване, я вызову такси и отвезу тебя домой. Хочешь — поехали прямо сейчас.
Лариса Александровна застыла статуей. Лицо ее пошло белыми пятнами, губы затряслись. Она переводила взгляд с сына на сноху и обратно, не веря своим ушам.
— Ты… ты выгоняешь мать? Ночью? На улицу? — прошептала она трагическим шепотом. — Вот оно, воспитание… Спасибо тебе, Наталья. Хорошего мужика выдрессировала. Превратила в тряпку. В подкаблучника.
— Я — подкаблучник?! — взорвался Борис. — Да ты всю жизнь мне в ухо дуешь! С кем дружить, куда поступать, на ком жениться! Наташка единственная, кто нашел в себе силы тебе перечить! А я — тряпка, потому что тридцать лет тебе поддакивал!
Свекровь схватилась за спинку стула, демонстративно тяжело задышала, ища глазами аптечку или валидол.
— Ох, сердце… Давление подскочило… «Скорую»… вызывайте «скорую», — запричитала она, оседая на стул.
Раньше этот номер проходил безотказно. Борис бросался с тонометром и валерьянкой. Но сейчас Наташа опередила мужа. Она подошла к вешалке, сдернула с крючка пальто свекрови и ее сумку.
— «Скорую»? Прекрасная идея, — холодно произнесла Наташа, швыряя вещи на колени свекрови. — Заодно и психиатра попросим. Скажем: женщина требует лечь в постель к тридцатитрехлетнему сыну, выгоняя его жену на кухню. Пусть врачи оценят клиническую картину.
Лариса Александровна подскочила как ужаленная. Мгновенно забыв про сердце и одышку, она выпрямилась и вцепилась в свое пальто.
— Ах ты змея! — прошипела она, глядя на Наташу с настоящей, неприкрытой ненавистью. — Ну и живи с ней, Боря. Живи. Только когда она тебя из квартиры выпрет и будешь ко мне на порог ползти — не приползай. Не пущу. У матери сердце не казенное.
Она резко развернулась и, шурша подолом, направилась в прихожую. Борис стоял посреди комнаты с потерянным видом. Наташа, скрестив руки на груди, смотрела в спину удаляющейся свекрови, и в ее взгляде читалась не злость, а горькая, выстраданная правота.
— Мам, подожди, я вызову такси, — обреченно сказал Борис, хватая телефон.
— Не надо мне твоих подачек! — донеслось из коридора вместе со звуком хлопнувшей входной двери.
В квартире воцарилась оглушительная тишина. Борис опустил руку с телефоном и посмотрел на Наташу. В его взгляде были страх, усталость и странное облегчение, смешанное со стыдом.
— Наташ… — начал он.
— Нет, Борь, — Наташа покачала головой, вытирая наконец проступившую слезу. — Я больше никогда не пущу ее в наш дом. Никогда. Если хочешь видеть маму — иди к ней. Но здесь, — она обвела рукой гостиную, — ее ноги больше не будет. Или ты сейчас это примешь, или я соберу вещи.
Борис тяжело опустился на кровать, ту самую, с которой мать собиралась согнать его жену, и закрыл лицо ладонями. Он ничего не ответил, но это молчание было громче любого согласия. Драма была сыграна, но до развязки, кажется, было еще далеко.