И такое тоже бывало

В детстве все видится совсем по-другому. Дети живут, как хрупкие цветы, как веселые птицы, как нежные котята. Для них все ясно - те, кто меня любит, это свои, а те, кто нет - чужие. Если не запрещают - значит можно. То, что грохочет и пугает, обойди стороной. Бабушка сказала, не шастай в грозу по улице, а то убьет, значит, сиди дома. И нет для ребенка ничего интереснее, чем задавать взрослым вопросы.

Но для меня многое само собой разумелось, например то, в каком доме мне будут рады, а в каком не очень, и куда лучше не ходить. Рады мне были дядя Лаврентий с тетей Машей, дядя Арон с тетей Руфой, дядя Вася с тетей Марусей, тети Оля и Маша, очень дружные вдовы родных братьев, тетя Зоя, тетя Граня. Не очень рада мне была бездетная вдовая тетя Стеша, она не знала, как со мной общаться, и мне всегда было ее жаль. Лучше не ходить было в дома Чепыгиных, Гушкиных, Сворниковых. Там чувствовалась застарелая беда - хозяева попивали.

Образцовой семьей в детстве мне казались дядя Арон и тетя Руфа Сазановы. Муж был очень предупредителен по отношению к жене, его не затрудняло ни приготовить обед, ни помыть пол или посуду, дядя Арон не жалел на тетю Руфу денег. В их доме было всегда чисто и красиво. У них было два сына - Павел и Николай. Старший, Павел, возрастом чуть старше моего папы, приезжал в деревню редко. Это был красивый невысокий человек с добрым лицом и мягким нравом, очень похожий на мать. Мне он нравился, с ним можно было поговорить о самых взрослых и интересных вещах, например, о рыбалке. Младший, Николай, был высоким и похожим на отца, ко мне он был равнодушен. Дядя Арон очень сильно выделял его, что лично мне было непонятно. Мой папа не делал разницы между мной и сестрой, любил нас одинаково, хотя меня порой бывало непросто любить. Когда он смотрел шведский фильм про Эмиля из Леннеберги, то, вспоминая мои проделки, гоготал в голос: "А наши-то не хуже!"

Прошло много лет. Ушли в лучший мир все мои старички, многих из них довелось провожать в последний путь, о них осталась светлая добрая память. Однажды папа пришел домой и сказал:

- Пашка Сазанов умер. Так рано... И жить толком не начал, и жизнь с рождения у него несчастной была.

Мы с сестрой были в гостях у родителей и сразу вспомнили Павла Ароныча, и не удержались от вопроса:

- А почему у него жизнь несчастной была?

И мы услышали историю, которая мне показалась чудовищной. Оказывается, молодая Руфа любила другого человека, а молодой Арон был просто одержим Руфиной, подстерег ее темным августовским вечером где-то за овином и совершил над девушкой насилие. Узнав об этом, жених Руфы отказался на ней жениться, и ей не осталось ничего другого, как согласиться на свадьбу с Ароном. Когда родился Павел, плод той самой августовской ночи, Арон заявил, что это не его сын, и никакие уговоры не помогали, предубеждение его против Павла на протяжении жизни все возрастало. Сын был очень похож на мать... Его рано отдали учиться в интернат, часто по выходным не забирали оттуда, потом увезли в городское училище, и Павел посещал родную деревню раз-два в год. Он так никогда и не женился, жил один, бобылем, не имел вредных привычек, очень любил родителей, вот только ничем он не мог добыть любовь отца. Так и умер Арон Тимофеич уверенным в том, что Павел - не его сын. И всю жизнь он тюкал этим безответную жену... Руфина Антоновна пережила его на пару месяцев, а Павел - на несколько лет. Остался в семье только Николай, но тот уродился с тягой к алкоголю, и ничего хорошего, путнего, как говорила моя прабабушка, из него не вышло. Сейчас его тоже нет в живых.

Дом дяди Арона и тети Руфы, когда-то такой красивый и крепкий, сейчас практически развалился. Не было в этом доме счастья и любви, и жаль мне больше всех Руфину Антоновну и ее сына Павла. Все Сазановы похоронены на деревенском кладбище неподалеку от моих родственников, и летом я, обходя кладбище, навещаю и их могилки, надеясь, что в ином, лучшем мире, где нет ни горя, ни бед, они сумели примириться...