— Отдай маме свою зарплатную карту. Ей нужнее.
Артём сказал это, не отрываясь от телефона. Большим пальцем листал что-то — ленту, новости, матч. Даже не поднял глаза.
Кира стояла у плиты, помешивал кашу. Гречневую, на воде — Полинка другую не ела. Ложка замерла в руке.
— Что?
— Маме. Карту. Ну, зарплатную твою. У неё там с пенсией задержка какая-то, она не может лекарства купить. Ей на две недели хотя бы.
— На две недели — мою карту?
— Ну а что такого? Ты же дома сидишь пока, тебе она зачем?
Кира медленно выдохнула. Ложка стукнула о край кастрюли.
— Артём, я не дома сижу. Я в декрете. И на карту мне приходят выплаты. И подработка — я веду бухгалтерию Свете, помнишь?
— Ну вот, подработка. Копейки. Маме реально плохо, ей давление скачет, таблетки дорогие. Я же не говорю — отдай навсегда. На две недели.
Полинка заглянула в кухню, босая, в пижаме с единорогами. Четыре года, светлая чёлка, один носок потерялся где-то между комнатой и коридором.
— Мама, каша готова?
— Сейчас, зайка. Иди руки мой.
Полинка убежала. Зашумела вода в ванной.
Кира выключила плиту. Повернулась.
— Нет, Артём. Карту я не отдам. Если маме нужны деньги на лекарства — давай скинем ей. Сколько надо?
Он наконец поднял глаза. Посмотрел так, будто она сказала что-то невозможное.
— Ты серьёзно сейчас? Это моя мать. Ей плохо. А ты жмёшься.
— Я не жмусь. Я говорю — давай переведём. Конкретную сумму. На конкретные лекарства.
— Да при чём тут сумма! Ей удобнее картой — она в аптеку ходит, в магазин. Что ей, каждый раз мне звонить — переведи тыщу, переведи пятьсот?
— А мне что делать две недели без карты? У Полинки занятия, за садик платить, продукты...
— Я же буду. Скажешь — я переведу.
Кира почувствовала, как внутри что-то сжалось. Тихо, тупо, как старый синяк, на который нажали.
— То есть твоя мама не может каждый раз звонить и просить. А я — могу?
— Ты передёргиваешь.
— Нет, Артём. Я просто слышу, что ты говоришь.
Он встал. Отодвинул табуретку, та скрипнула по линолеуму.
— Знаешь что? Я ей сам позвоню. Скажу, что невестка пожалела. Пусть знает.
Вышел. Хлопнул дверью. Не входной — комнатной. Но всё равно хлопнул.
Полинка вернулась с мокрыми руками, вытерла их о пижамные штаны.
— Мама, а чего папа дверью хлопнул?
— Торопился. Садись, каша стынет.
Кира поставила тарелку. Положила ложку. Села напротив.
Руки чуть подрагивали. Она спрятала их под стол.
Вечером Артём разговаривал с матерью по телефону. Долго. Кира слышала из кухни обрывки.
— ...Нет, мам, ну я поговорю ещё... Да не жадная она, просто... Ну мам, ну не плачь...
Потом пришёл, сел рядом на диван. Полинка уже спала.
— Кир, ну ты пойми. Она одна. Отец умер три года назад. Пенсия маленькая. Ей шестьдесят два, она болеет. Ну кто ей поможет, если не мы?
— Мы — это кто? У тебя зарплата больше моей в три раза. Переведи ей сам.
— У меня кредит за машину, ты забыла? И за ремонт ещё не выплатил.
— А у меня — ребёнок и съёмная квартира, за которую мы платим пополам, если ты помнишь.
— Вот опять — считаешь.
— А надо не считать? Надо просто молча отдавать?
Он помолчал. Потёр лицо.
— Ладно. Проехали.
Но не проехали. Кира это чувствовала. Что-то осталось висеть — как запах гари после сгоревшей каши. Вроде проветрили, а всё равно тянет.
Через три дня позвонила Галина Викторовна. Свекровь.
Кира как раз забирала Полинку из садика. Одной рукой застёгивала молнию на курточке, другой прижимала телефон к уху.
— Кирочка, здравствуй! Как Полиночка?
— Здравствуйте, Галина Викторовна. Хорошо, вот забираю.
— Умничка. Слушай, я чего звоню. Артём сказал, что...Конец первой части.