1942 год. Европа охвачена войной. Шарлотта Грeй, дочь капитана Грея, знакомого читателям по роману «И пели птицы…», в поисках работы приезжает из Эдинбурга в Лондон. Она устраивается ассистентом врача и вскоре знакомится с военным летчиком Питером Грегори. Роман развивается стремительно. Во время одного из боевых вылетов самолет Питера сбивают над территорией Франции. В списках, попавших в плен или погибших его имени нет, лейтенант Грегори числится пропавшим без вести. Шарлотта принимает отчаянное решение отправиться на поиски Питера. Поскольку она с детства свободно говорит по-французски, британская секретная служба вербует ее для участия в секретной операции. После короткой подготовки Шарлотту забрасывают на оккупированную территорию. Выполнение задания она совмещает с поисками возлюбленного.
Публикуем фрагмент из культового романа «Шарлотта Грей» современного классика английской литературы Себастьана Фолкса
Прежде Шарлотта была в Лондоне всего дважды и запомнила в основном эскалаторы подземки. Тогда, еще девочкой, она боялась, что не успеет вовремя сойти с движущейся лестницы, и подпрыгивала в момент, когда ступени складывались и уползали под пол. Однажды мать взяла ее с собой в универмаг купить ткань для штор и школьные туфли. Потом они зашли перекусить в эдвардианский отель неподалеку от площади Пикадилли, где официант с лоснящимися волосами торжественно подкатил к их столику огромную тележку с закусками. В другой раз они ходили в театр на Шафтсбери-авеню, интерьер которого в стиле рококо произвел на Шарлотту более сильное впечатление, чем довольно милая пьеса. Когда на сцену неторопливо, с рассчитанной скромностью вышла знаменитая актриса, зрители зааплодировали; Шарлотте это показалось глупым. Вот, пожалуй, и все, что осталось у нее в памяти, кроме названий «Кембридж-Серкус», «Оксфорд-Серкус» и «Бейкерлоо».
Она переночевала в привокзальной гостинице, а утром взяла такси и отправилась на запад по Юстон-Роуд, разглядывая в окно уцелевшие особняки Харли-стрит. Попав в пробку на Сассекс-Гарденз, водитель свернул в извилистые лабиринты Паддингтона, и по дороге Шарлотте попалась на глаза картина, которую она сначала приняла за расчистку трущоб. Из ленточной застройки взрывом вырвало два домика с террасами, разрушив и кирпичную кладку, и фундамент, но цепкие куски штукатурки остались висеть, образовав аккуратный просцениум. На втором этаже сохранились камин и диван, словно картонная декорация в детском театре.
Водитель сказал, что некоторые дома и кварталы Лондона почти полностью стерты с лица земли, а другие уцелели; по непостижимой причине немецкие летчики взъелись на Баттерси и Челси, но проявляли снисхождение к соседнему району Виктория. Такси остановилось на маленькой улочке позади Олд-Бромптон-Роуд; этот район не был полностью безопасным, но все же не служил мишенью для прицельных атак, по крайней мере теперь, когда бомбардировки Лондона на некоторое время прекратились.
Водитель помог Шарлотте вынести из машины чемоданы и уехал, а она осталась стоять, разглядывая крыльцо и дверь. Хотелось поскорее войти. Все ее тревоги, смутные опасения и страхи остались на дне сознания, надежно там похороненные благодаря давней привычке. Сбоку от двери было четыре звонка и единственная табличка «Форестер», от которой белый двужильный провод тянулся через карниз и уходил в отверстие в подоконнике на втором этаже.
В ответ на ее звонок приподнялась оконная рама, и наружу выглянула молодая женщина.
— Шарлотта? Я разговариваю по телефону. Входи и поднимайся на второй этаж. Лови!
На ступеньку упал ключ на розовой ленточке. Шарлотта отперла входную дверь и оказалась в темной прихожей. На застланном линолеумом полу стояли два велосипеда, детская коляска и старый ореховый комод. Преодолев с чемоданами все эти препятствия, Шарлотта остановилась у подножия лестницы и посмотрела вверх: узкая оранжевая ковровая дорожка сворачивала на промежуточную площадку с окном; Шарлотта вздохнула, готовая ощутить запахи пансиона — стряпни, кошек и газовой колонки, — но уловила только аромат гиацинтов.
Дверь на втором этаже была открыта, и Шарлотта втащила свой багаж в маленькую прихожую. Над столом с кипой журналов и миской с цветочными луковицами висело небольшое зеркало в золоченой раме. Шарлотта вынула шляпную булавку, тряхнула головой, заколола волосы черепаховым гребнем и увидела, что молодая женщина, окликнувшая ее из окна, машет ей рукой, приглашая в гостиную. Шарлотта шагнула на порог, и женщина, повесив трубку, пошла ей навстречу.
— Я Дейзи. Это Ральф звонил. Я уж боялась, что век не отделаюсь от этого зануды. Извини за беспорядок. Это… ну, словом, беспорядок. Прости.
Шарлотта осмотрелась. На столике у камина стоял чайный поднос; она сразу поняла, что посуда вчерашняя: молоко в недопитом чае успело свернуться. На полу валялись журналы и газеты, на стульях висела женская одежда. В комнате царил лютый холод.
— Как доехала? Натерпелась, наверное. Ненавижу ездить на поезде, а ты?
— Ничего страшного, вполне сносно. В купе было двое мужчин, мы вместе поужинали. Еда была так себе, но…
— Я смотрю, ты времени зря не теряешь! Телефончик-то они у тебя попросили?
— Нет, но один из них дал мне свой.
— Скотина! Ничего себе: вынуждать тебя звонить ему! Какая невоспитанность! Даже не думай! Он хоть красавчик?
— Да мы совсем о другом говорили. Возможно, он поможет мне найти работу.
Дейзи Форестер расхохоталась; выражение ее простодушного круглого личика стало совершенно открытым.
— Лапочка, не будь наивной. — Дейзи пристально взглянула на Шарлотту. — Ты ведь не дурочка?
Она подошла к Шарлотте и пощупала лацкан ее жакета.
— Какая прелесть! «Йегер»? Обожаю одежду этого бренда! Но мама выдает мне сущие гроши, на них ничего приличного не купишь. Посмотри на меня!
Шарлотта послушно оглядела Дейзи. На ней был облегающий бежевый свитер, подчеркивающий грудь, нитка жемчуга, коричневая твидовая юбка, шерстяные чулки и поношенные коричневые лодочки. В общем, совсем неплохо, подумала Шарлотта, и собралась так и сказать, но Дейзи ее опередила:
— Давай-ка я лучше покажу тебе твою спальню. Она, боюсь, маловата, но нам еще повезло — хоть такая нашлась. Сейчас прямо драка из-за каждой квартиры.
— Почему? — спросила Шарлотта и подумала о просторных георгианских домах Нового города в центре Эдинбурга. С какой стати людям драться за эту тесную ледяную клетушку?
Дейзи изумленно посмотрела на нее.
— Да из-за немцев, дорогуша. В Лондоне они чуть ли не все дома разбомбили. Ты что, не заметила?
Комнатка Шарлотты была в дальнем конце коридора. Ее просто-напросто отгородили от соседней комнаты гипсокартонной перегородкой, рассекавшей пополам потолочную розетку. В клетушке стоял маленький комод с каплевидными латунными ручками и кружевной салфеткой под стеклом столешницы. Еще там была кровать, застеленная темно-лиловым жаккардовым покрывалом, простой стул и грязноватое окно, выходившее на улицу. По обе стороны окна на металлических роликах в заржавевших полозках висели салатовые шторы без подкладки.
Вдвоем тут было тесно, а когда Шарлотта втащила чемоданы, места и вовсе не осталось.
— Если не возражаешь, я лучше распакую вещи в холле, а потом перенесу сюда, — сказала она.
— Отличная мысль. Тем более что нарядов у тебя немерено.
Шарлотта прекрасно поняла, куда клонит Дейзи, и не ошиблась.
— У нас с тобой, считай, один размер?
— Мне кажется, я немножко.
— Ну, более или менее… Может, грудь у меня побольше. — Склонив голову набок, Дейзи снова оглядела Шарлотту. — Тебя, заметь, плоской тоже не назовешь.
Не зная, что ответить, Шарлотта рассмеялась.
— Тогда начну вот с этого, — сказала она и открыла один из чемоданов.
Дейзи, которая предусмотрительно взяла отгул до полудня, пожаловалась:
— До чего же нудная в Красном Кресте работа! С души воротит! Зато контора у нас в Сент-Джеймсе, в самом центре! Вот где жизнь!.. Я убедила маму, что моя работа очень важна для мобилизации всех сил на борьбу с врагом, поэтому она позволила мне жить в Лондоне. На самом деле она предпочла бы, чтобы я вернулась в наш скучный старый Глостершир.
— Она волнуется за тебя?
— Еще как! Постоянно! А вот мне совсем не страшно. Если суждено попасть под бомбежку, тут уж ничего не поделаешь: значит, не повезло. Все, я полетела. Вернусь часам к шести. Запасной ключ на столике в прихожей. Но Салли, скорее всего, вернется раньше меня.
— Салли?
— Еще одна девушка, которая тут живет. Ты не знала? У нее есть дружок, его Теренс зовут; противный такой. Я потом тебе про него расскажу. Он во флоте служит, важная птица. Располагайся, будь как дома.
Оставшись одна, Шарлотта первым делом вымыла чайную посуду. Потом осмотрелась. Кухонное окно выходило в маленький садик и на задворки террасы. В застекленном буфете высилась батарея консервных банок, на деревянной доске валялась недоеденная горбушка хлеба. Комната казалась не слишком обжитой.
На осмотр остальной части квартиры ушло совсем немного времени. По другую сторону перегородки, рядом с комнатой Шарлотты, обнаружилась еще одна спальня, не такая крошечная, но такая же холодная. Внутри стояла вешалка на колесиках, на ней болталась женская одежда. Из окна сквозь сероватую кружевную занавеску открывался вид на улицу. На прикроватной тумбочке лежала книга «Любовь в гареме», а на кровати, под стеганым покрывалом, — безглазый плюшевый мишка. Наверняка это комната Салли, решила Шарлотта.
В третьей спальне, самой просторной, на комоде стояла фотография Дейзи и рядом — другая, скорее всего, ее родителей. Лысеющий мужчина с усами и в очках был похож на врача или преподавателя; женщина — круглолицая, смуглая, с красивыми глазами — чуть более одухотворенная версия Дейзи, но, похоже, столь же легкомысленная. Из деревянной рамы зеркала торчал снимок кудрявого молодого человека в военной форме. Среди баночек кремов и пудры валялись серебряные щетки для волос, рядом — открытый тюбик помады, и Шарлотта едва удержалась, чтобы его не завинтить. Постель, в отличие от кровати Салли, не была как следует застелена: небрежно наброшенная стеганая пуховая перина едва прикрывала груду скомканных одеял. На тумбочке лежали томик стихов Суинберна и роман «Великий Гэтсби». В отличие от других комнат здесь имелся стенной шкаф для одежды; Шарлотта заметила прижатую дверцей полоску лилового шифона. Стены были выкрашены в поблекший алый; над кроватью — французский венок с разноцветными лентами. На стене висела репродукция Берн-Джонса — «мускулистый панцирь», скрывающий по-рыцарски благородно подавляемую страсть.
Шарлотта пошла переодеться. Последние два месяца она жила у родителей; мать внимательно следила за ее сборами и настойчиво требовала перекладывать каждый слой белья и одежды в чемодане папиросной бумагой. Шарлотта знала, что мать страшилась ее отъезда, хотя понимала, что в определенном смысле он облегчит ей жизнь.
Дочь изумляла Амелию Грей; она гордилась Шарлоттой и поражалась ей. Казалось, она может добиться абсолютно всего. Она без труда освоила все научные дисциплины, предлагавшиеся юным девицам в пригородном учебном заведении, хотя с тех пор, как его окончила Амелия, их стало в пять раз больше. Шарлотту заметно раздражали ценности материнского поколения, но в общении с окружающими она была вежлива и порой проявляла излишнюю сдержанность и недоверие, в причины которых Амелия предпочитала не вдаваться. Обстоятельства появления Шарлотты на свет ничего хорошего не предвещали.
Осенью 1916 года муж Амелии Грей приехал в отпуск с Западного фронта к жене и трехлетнему сынишке Родерику. В его ироничном взгляде военного врача жена сразу уловила острое страдание. Ни книги, ни разговоры его не радовали, он нервно слонялся по дому, погруженный в безмолвные мучения. Амелии вспомнился хитон Геракла, отравленный жгучей кровью кентавра Несса. Целыми днями Грей бродил по заболоченному берегу, потом шел в таверну у реки. Он готов был сидеть там ночь напролет, но хозяин, добрый христианин, не желал держать заведение открытым до утра ради одного приехавшего в отпуск вояки, пусть даже и в офицерском звании.
Первое время Амелия опасалась, что в разлуке муж нашел другую женщину. Казалось, он чувствовал себя виноватым перед женой, и в то же время его тянуло обратно во Францию. Но стоило Амелии начать осторожные расспросы, как он качал головой и бормотал что-то невнятное, перебивая ее. Прежде Грей отличался сдержанностью, но теперь от его выдержки не осталось и следа. Жена подозревала, что мужа гнетет какая-то невыносимая тайна, притом, что сам он ни к чему дурному не причастен. Время от времени Амелии снилось, что она совершила убийство, но ничего не помнит; осталось лишь чувство вины и ощущение, что ее вот-вот поймают. И вот теперь ее муж выглядел так, словно переживал то же самое и был не в силах ужиться с тем, о чем узнал помимо собственной воли, однако признаться в этом ему мешали гордость интеллектуала и хладнокровие врача.
Даже в минуты близости с женой он продолжал оставаться отстраненным. Когда их тела принимали позы соответственно уступки и обладания, она чувствовала, как он всматривается в нее, в себя, в них обоих. Естественный акт не приносил ему ни исцеления, ни забвения; даже в эти животные, хотя и нежные мгновения он не мог отрешиться от себя самого. Глядя на него снизу вверх, жена видела его широко распахнутые глаза, словно осознание содеянного никогда не оставляло мужа.
Тогда, во время его отпуска, и был зачат их второй ребенок, Шарлотта. Ты — дитя военных лет, напоминал ей отец, и она всякий раз пугалась этих слов. Казалось, его занимал тот факт, что дочь появилась на свет в годы тотальной гибели; иногда он поглядывал на нее то ли как на бесчувственное, то ли как на извращенное создание.
Грей выжил, но вряд ли считал себя счастливцем. В отсутствие экстремальных условий военного времени он словно утратил способность закрывать глаза на определенные вещи. Медицинское начальство с пониманием отнеслось к вернувшимся домой ветеранам, и Грею предоставили короткий отпуск, после которого его ждали на работе. Вскоре жена убедила его, что сына лучше отправить в школу-интернат. Муж продолжал свою душевную борьбу, и Амелия Грей все отчетливее понимала, что главной жертвой этой борьбы стала Шарлотта. Ни суета с папиросной бумагой, ни прощальный ужин на Принсес-стрит не могли заслонить ее чувства вины перед дочерью.
Война развеяла многовековую веру Европы в собственную богоизбранность и благословенность. Амелия Грей корила себя за то, что не смогла уберечь ребенка от последствий этого катаклизма.