— Заходи, Марго, не бойся. Ты же у нас всё про температурные режимы знаешь, вот и оценишь сервис, — Руслан толкнул тяжёлую стеклянную дверь, за которой гудела ультрафиолетовая вертикальная капсула. — А то бледная ходишь, как курица из твоего второго цеха.
Я не успела возразить. Даже сумку не поставила на пуфик. Руслан легонько прижал меня к прохладному пластику внутри кабины, а потом резко шагнул назад. Щелчок замка прозвучал суше, чем лопается скорлупа в инкубаторе.
— Посиди, подумай. Жарься, курица! Пока акт не подпишешь, что я у твоего цеха отходы закупал по закону, из «солярия» не выйдешь. Тут вентиляция барахлит, так что через десять минут сама взмолишься.
Он хохотнул и выключил свет в предбаннике. Я осталась в узком стакане, где пахло палёной пылью и дешёвым освежителем «Морской бриз».
Руслан всегда был таким — размашистым. Если бизнес — то «Студия загара и эстетики» в арендованном подвале. Если ссора — то с запиранием в кабине. Он считал это «мужским характером». Я считала это нарушением техники безопасности, но молчала. До сегодняшнего дня.
В кабине было тесно. Я коснулась ладонью стенки. Пластик был шершавым.
— Руслан, открой. У меня в сумке пирометр, он дорогой, казенный, — я старалась, чтобы голос не дрожал. — Ты понимаешь, что это незаконное лишение свободы? Статья сто двадцать седьмая УК.
— О, юрист включился! — донеслось из-за двери. — Не лишение, а спа-процедура. Бесплатно, заметь. Я в бар ушёл, ключи у меня. Вернусь через час — проверю, дошла ты до кондиции или ещё нет.
Шаги удалились. Хлопнула входная дверь салона. Звякнул колокольчик. Тишина в подвале стала плотной, как вата в ушах.
Я посмотрела на свои руки. В правой я всё-таки сжимала пирометр — выхватила из открытой сумки в последний момент, чисто машинально, как солдат хватает автомат. Прибор был тяжёлый, с удобной пистолетной рукояткой. Жёлтый корпус тускло отсвечивал в темноте.
Нажала на курок. Красная лазерная точка прыгнула на противоположную стенку солярия. 24 градуса. Пока нормально.
Вспомнила утреннюю смену. Пятый блок, влажность 60%, температура 37.8. Если отклонение на полградуса — эмбрион замирает. Я привыкла мерить жизнь в цифрах. Руслан же мерил жизнь в понтах. Его «бизнес» держался на честном слове и взятках пожарному инспектору, который был его собутыльником.
Я пошарила рукой по стенке в поисках кнопки экстренного выключения. Её не было. Вместо неё — вырванные с мясом провода, прикрытые декоративной панелью на одном саморезе.
«Luxura», — прочитала я название на шильдике. Модель старая, года две тысячи десятого. Такие уже давно должны быть на свалке или в музее технического позора.
Достала телефон. Три процента. Красный значок батареи мигнул и погас. Я даже не успела разблокировать экран.
— Зашибись, — сказала я в пустоту.
Села на корточки. Внизу было чуть прохладнее. Вентиляционные отверстия в полу были забиты чёрными хлопьями пыли. Я поднесла пирометр к решетке. Нажала курок. 26 градусов.
Температура начала расти. Солярий не был включен на облучение — Руслан не был самоубийцей, чтобы сжечь мне кожу. Но в подвале было душно, а сама кабина работала как термос. Моё собственное дыхание нагревало этот пластиковый гроб.
Я закрыла глаза. Перед глазами поплыли жёлтые круги — не от стресса, а от привычки считать. Сколько кубов воздуха в этом стакане? Полтора? Два? На сколько хватит кислорода взрослой женщине весом 68 килограммов?
Где-то наверху, за фальш-потолком, заскреблась крыса. Или это была не крыса, а просто старое здание вздыхало под весом Рыбинска.
Я вспомнила, как Руслан брал эти 450 тысяч.
— Марго, это шанс! Поставим новые лампы из Казани, с повышенным коэффициентом. Очередь стоять будет!
— Руслан, лампы — это источник ионизирующего излучения. На них паспорта нужны, замеры.
— Сама ты — источник излучения. Занудства. Подпиши кредит как поручитель, не будь дурой.
Я не подписала. Тогда он взял деньги из тех, что мы откладывали на перекрышку крыши в доме моей мамы. Сказал: «Оберну за месяц». Прошло полгода. Крыша текла, а Руслан купил себе кожаную куртку и золотую печатку.
Я снова нажала на курок пирометра. Точка прыгнула на потолок. 28.4 градуса.
В горле пересохло. Пить хотелось так, будто я сама превратилась в тот самый суточный молодняк, который мы отпаиваем глюкозой.
Я начала стучать в дверь. Не кулаками — пяткой. Пластик отозвался глухим, дешевым звуком.
— Помогите! Кто-нибудь!
Тишина. Над головой висела лампочка-«груша» в пыльном патроне. Я видела её через щель в потолке кабины. Лампочка мигала. Сеть в этом подвале была такая же дохлая, как и всё остальное.
Вдруг я почувствовала запах. Не «Морской бриз». Не пыль.
Запах горелой изоляции. Тонкий, едкий, знакомый любому, кто хоть раз видел, как коротит щиток в инкубатории.
Я вскочила. Направила пирометр на связку проводов, торчащих из-за панели.
42 градуса.
45.
48.
Точка металась по проводам. Они грелись. Значит, Руслан, когда запирал меня, не просто захлопнул дверь, он включил какой-то режим на пульте управления, который висел снаружи. Или просто старая проводка не выдержала скачка напряжения.
— Руслан! — закричала я, срывая голос. — Тут горит! Руслан!
Ответа не было. Только гул в ушах и медленное, тягучее тиканье каких-то часов в холле.
Я посмотрела на пирометр. Прибор показывал 52 градуса на медной жиле, которая уже начала плавить оплетку. В этот момент я поняла, что муж не придет через час. Он встретит кого-нибудь в баре, забудет, запьет обиду на мою «непокорность».
Я опустилась на пол, прижалась лицом к пыльной решетке внизу. Там было 27 градусов. Всего десять сантиметров отделяли меня от спасительной прохлады, но я была заперта в термосе, который медленно превращался в электрический стул.
Вспомнила инструкцию по пожарной безопасности. «В случае возгорания — обесточить».
Легко сказать. Где рубильник? Снаружи.
Я взяла пирометр за ствол. Он был сделан из ударопрочного пластика. В техзадании на закупку было написано: «Выдерживает падение с высоты двух метров на бетонный пол».
Я начала бить по стеклянной вставке в двери. Раз. Другой. Третий.
На стекле даже царапины не осталось. Это был триплекс. Дешевый, но вязкий.
Тогда я развернулась и со всей силы ударила по декоративной панели, из-под которой шел дым. Пластик треснул. Обнажилось нутро солярия: ряды дросселей, путаница проводов, алюминиевые отражатели.
Я видела это раньше — на схемах. Руслан хвастался, что сам «модернизировал» систему, чтобы экономить электричество. Он поставил перемычки мимо предохранителей.
— Дурак ты, Русланка, — прохрипела я.
Я подцепила один провод пирометром, как крючком. Потянула на себя. Искры брызнули мне в лицо. Запах озона стал невыносимым.
В этот момент в салоне что-то бумкнуло. Свет в предбаннике, который Руслан выключил, вдруг вспыхнул и тут же погас навсегда. Гул вентиляторов в соседнем зале стих. Обесточила.
Я сидела в полной темноте. Пахло гарью. Пирометр в руке был горячим.
Я не знала, сколько прошло времени. Может, полчаса. Может, три.
Главное — температура перестала расти.
Я начала считать пульс. Профессиональная привычка. Семьдесят два. Семьдесят четыре. Восемьдесят.
Тихо. Слишком тихо для города, в котором живет почти двести тысяч человек.
Где-то далеко, за тремя слоями кирпича и земли, проехала машина. Басы сотрясали почву. «Черные глаза...» — донеслось обрывком.
Я уснула на полу кабины. Мне снилось, что я — яйцо в лотке номер четыре. И что за мной никто не придет, потому что в журнале учета на этом месте — пустота.
Проснулась я от звука металлического скрежета. Входная дверь в салон открывалась. Но это не был Руслан. Руслан заходил с грохотом, пиная порог. Тут действовали осторожно.
— Маша? Ты тут? — голос был женский, хриплый.
Это была тетя Люба, уборщица. Она приходила в семь утра, до открытия. У неё был свой дубликат ключей — Руслан выдал ей его под честное слово, чтобы не платить за сигнализацию.
Я начала стучать. Не сильно, чтобы не напугать.
— Тетя Люба! Я здесь, в солярии! Откройте!
Послышался вскрик, звук падающего ведра. Плеск воды.
— Господи помилуй! Маргарита Степановна? Вы как там?
— Ключи в кассе, в верхнем ящике. Руслан меня запер. Откройте, пожалуйста.
Тетя Люба возилась долго. Сначала она не могла найти свет — я же закоротила систему. Потом она искала ключи в темноте, подсвечивая себе зажигалкой. Наконец, замок солярия щелкнул.
Я буквально вывалилась наружу. Холодный воздух подвала показался мне арктическим бризом.
Лицо у тети Любы было белым.
— Маргарита Степановна, матушка... Вы же вся в саже. И платье порвано. Это что ж он, ирод, творит-то?
Я не ответила. Села на пуфик — тот самый, на который не успела бросить сумку. Сумка лежала рядом. Из неё торчал угол моего рабочего блокнота.
— Воды дайте, — попросила я.
Тетя Люба принесла стакан из кулера. Вода была теплой и отдавала пластиком, но я выпила её залпом. Три стакана подряд.
— Он сказал, что вы к маме уехали, — шептала уборщица, крестясь. — Вчера вечером заходил, веселый такой. Сказал, Маргоша отдыхает, не беспокоить. Я и не думала...
— Уехала, — подтвердила я, вытирая лицо салфеткой. — Почти.
Я встала. Ноги подкашивались, но в голове была странная, ледяная ясность. Такое бывает, когда на станции случается ЧП: например, отключают газ в мороз под сорок. Ты не паникуешь. Ты просто идешь и делаешь то, что положено по регламенту.
Я подошла к стойке администратора. Взяла городской телефон. Проверила — связи нет, линия мертва. Естественно, за неуплату или просто отрезали при «ремонте».
— Тетя Люба, телефон дайте. Мой сел.
Она протянула старенький кнопочный «Самсунг». Я набрала номер. Не Руслана. И не полиции.
Я набрала дежурный номер территориального отдела Роспотребнадзора. Я знала его наизусть — мы с ними каждую неделю сверяли пробы смывов с оборудования.
— Алло, дежурный? Технолог Клюева, И П С «Рыбинская». У меня сообщение о чрезвычайной ситуации, угрожающей жизни и здоровью граждан. Объект — студия загара на Крестовой, тридцать восемь. Нарушение эксплуатации источников ионизирующего излучения, отсутствие системы вентиляции, возгорание проводки внутри оборудования. Да, я на месте. Жду.
Тетя Люба смотрела на меня, прижав руки к груди.
— Маргарита Степановна, так его ж посадят... Или оштрафуют так, что по миру пойдет. Он же муж вам.
— Муж, — повторила я, глядя на свои обожженные пальцы. — По ГОСТу муж должен обеспечивать безопасность жизнедеятельности. Этот — бракованный. Изделие возврату и ремонту не подлежит.
Я начала собирать вещи. Аккуратно положила пирометр в чехол. Проверила линзу — цела. Записала в блокнот: «07:15. Замер температуры на жиле — 52 градуса. Лампы без маркировки. Вентиляция — 0 куб.м/час».
Руслан появился через сорок минут. Он влетел в салон, сияя новой курткой, с пакетом из «Макдоналдса».
— О, Маргоша! Уже на свободе? Любаня, ты что ли постаралась? — он осекся, увидев мое лицо. — Ну ладно тебе, не дуйся. Подумаешь, ночь в солярии. Зато какая кожа! Видишь, я тебе завтрак принес. Чизбургер, всё как ты любишь.
Он протянул пакет. Я смотрела на него так, будто изучала под микроскопом зараженное яйцо.
— Где паспорта на лампы, Руслан?
Он замер. Улыбка сползла, обнажив мелкие, неровные зубы.
— Какие паспорта? Ты опять за свое? Я тебе жизнь спасал от депрессии, а ты...
— Ты купил бэушные лампы из Казани. Без защитных фильтров. Ты знал, что они дают жесткий ультрафиолет? Что люди после твоего «загара» будут в онкологию через год вставать?
— Да кому какое дело! — заорал он, швыряя пакет на пол. Чизбургер выкатился на грязный ковролин. — Они светят? Светят! Деньги приносят? Приносят! Я из-за тебя в долгах, как в шелках, а ты мне про фильтры ноешь! Подписывай акт по отходам, стерва, или я тебя прямо сейчас обратно закрою. Люба, пошла вон отсюда!
Тетя Люба вжалась в угол. Руслан сделал шаг ко мне. Он был выше, тяжелее. Его кулак, украшенный печаткой, сжался.
— Не надо, — сказала я тихо. — К нам гости.
В этот момент в подвал спустились двое. Мужчина в строгом костюме с кожаной папкой и женщина в синей форме с погонами. С ними был участковый — молоденький лейтенант с сонными глазами.
— Роспотребнадзор. Плановая проверка по факту обращения, — мужчина поправил очки. — Гражданин Клюев? Предъявите документы на оборудование.
Руслан побледнел. Его самоуверенность осыпалась, как дешевая штукатурка.
— Какая проверка? У меня... у меня выходной! Мы закрыты!
— А вот женщина утверждает, что вы открыты. И даже предоставляете услуги с риском для жизни, — женщина в форме посмотрела на меня. — Маргарита Степановна?
— Да, — я встала. — Лампы в первой кабине не соответствуют СанПиН. Проводка кустарного способа монтажа. Вентиляция заблокирована. Вот показания прибора.
Я протянула пирометр.
— Вы что творите? — прошипел Руслан, пытаясь перехватить мою руку. — Марго, ты с ума сошла? Это же наш бизнес! Наш хлеб!
Я посмотрела на него в упор.
— Это не хлеб, Руслан. Это яд. А я технолог. Я не могу допустить, чтобы яд шел в реализацию.
Следующие три часа были похожи на медленную экзекуцию. Инспекторы описывали каждый сантиметр подвала. Руслан метался между ними, пытался шутить, потом угрожать, потом предлагал «договориться».
— Вы понимаете, кто у меня в друзьях? — кричал он участковому. — Да меня весь город знает!
— Ага, — лейтенант лениво листал протокол. — Теперь еще и в области узнают. По статье «Оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности». Это уже уголовка, гражданин Клюев. А если женщина заявление напишет про лишение свободы...
Руслан посмотрел на меня. В его глазах был страх, смешанный с животной ненавистью.
— Ты... Ты же всё знала. Ты специально это подстроила! Ты сама туда залезла!
Я промолчала. Зачем объяснять человеку, что он сам создал условия, в которых система не могла не взорваться?
Инспектор достал из папки лист бумаги. Густо намазал края клеем-карандашом.
— На основании выявленных нарушений, представляющих непосредственную угрозу жизни и здоровью, деятельность ИП Клюев приостанавливается до решения суда. Помещение опечатать.
— Как опечатать? — Руслан схватился за косяк. — У меня там касса! У меня там куртка новая!
— Куртку забирайте, — разрешил инспектор. — И на выход.
На улице было ветрено. Рыбинск умывался мелким дождем, который пах рекой и старым железом.
Я стояла у входа, прислонившись к стене. Руслан выскочил последним. Он был без шапки, в своей кожанке, с перекошенным лицом. В руках он сжимал кассовый аппарат, который вырвал с корнем.
— Довольна? — он почти визжал. — Довольна, тварь? Ты нас разорила! Где мы жить будем? Чем я кредит отдавать буду?
— Мы нигде не будем жить, Руслан. Я подаю на развод. Квартира мамина, ты там не прописан. Вещи я тебе соберу и выставлю в гараж. Ключи от гаража оставлю у тети Любы.
— Ты не посмеешь! — он замахнулся кассовым аппаратом. — Я тебе голову проломлю!
Лейтенант, стоявший у патрульной машины, не спеша отлепился от двери и положил руку на кобуру.
— Гражданин Клюев, ведите себя прилично. А то проедем в отдел прямо сейчас.
Руслан опустил руки. Кассовый аппарат жалобно звякнул внутренностями.
— Ты еще приползешь, Марго. Кому ты нужна в свои сорок лет? Технолог... Куриный пастух! Ты сдохнешь в своем инкубаторе!
Я посмотрела на часы. 09:45. Через пятнадцать минут начинается закладка новой партии в третьем цехе. Мне нужно быть там. Нужно проверить влажность.
— Руслан, — сказала я спокойно. — Чизбургер подбери. Ты его на пол уронил. Нехорошо, продукты переводишь.
Я повернулась и пошла к остановке.
За спиной слышалось тяжелое дыхание и проклятия. А потом — звук шлепка. Это инспектор прилепил бумажную ленту к двери.
«Опечатано. Роспотребнадзор».
Смешно. Печать была кривая, с подтеками клея. Совсем не торжественно.
Я села в троллейбус. Народу было немного. Напротив сидела женщина с корзинкой, из которой пахло свежим укропом. Я закрыла глаза и почувствовала, как по лицу ползет капля пота. Или дождя.
В сумке пискнул телефон — я успела включить его от пауэрбанка в холле. Смс от мамы: «Маргоша, ты когда приедешь? Крыша совсем прохудилась, в сенях тазик поставила».
Я набрала ответ: «Завтра приеду, мам. Деньги есть. Крышу перекроем. Настоящим железом, не пластиком».
Вышла на своей остановке. Возле проходной И П С было людно. Рабочие курили, смеялись. Пахло комбикормом и мокрой землей. Мой мир. Понятный, регламентированный, честный.
В раздевалке я долго отмывала руки. Сажа въелась в кожу, под ногти. Я терла их жесткой щеткой, пока кожа не покраснела.
— Маргарита Степановна, вы чего такая бледная сегодня? — заглянула в умывальник Леночка, лаборантка. — Случилось чего?
— Температурный режим не выдержала, Лена. Бывает, — я вытерла руки бумажным полотенцем. — Что там в третьем блоке?
— Всё в норме. Тридцать семь и шесть. Влажность пятьдесят восемь.
— Хорошо. Пошли работать.
Я зашла в цех. Огромные шкафы инкубаторов гудели ровно, надежно. Внутри них зрела жизнь — тихая, скрытая от глаз, требующая только одного: чтобы правила соблюдались неукоснительно.
Я достала пирометр. Навела на контрольное яйцо в лотке номер сорок два.
Красная точка замерла на скорлупе.
Тридцать семь и семь.
Идеально.
Я убрала прибор в карман халата. Впереди было еще восемь часов смены. А вечером — тишина в пустой квартире, где больше не пахнет «Морским бризом» и ложью.
Если история тронула — подпишитесь. Каждый день новые истории.
