Дитя и мотылёк Д и т я Мотылёк, мотылёк, Расскажи мне, дружок: Целый день ты летал, Как же ты не устал? Что ты ел? Что видал, Пока всюду летал? Расскажи про своё Мне житьё и бытьё. М о т ы л ё к Я живу по полям, По лесам и лугам, В ясный день на свету Веселюсь на лету. Солнце летнего дня Нежит, холит меня, А цветов аромат Утоляет мой глад. Добрым будь. Коротка, День — вся жизнь мотылька, Пожалей, полюби, Ты меня не губи.
Белый дед Когда пушистый снег оденет белый свет, Когда наш голый сад от снега станет сед, Опять приходит к нам, пургой запорошен, Игрушек накупив, наш белый-белый дед. «Спасибо, милый дед! – ему кричим в ответ. – Дай бог тебе прожить как можно больше лет!» Бедняга дед всегда нас радовать готов, Хоть слякоть, хоть пурга, ему и дела нет.
В школе Лес и поле оголила осень жёсткою рукой, И уже зима выходит в белой шубе меховой.
Хлеб убрали, стало тихо и пустынно на полях, Птицы южные вернулись зимовать в родных краях.
Стало тихо и в деревне, словно скука бродит там, звуки летние исчезли. Где ж весёлый шум и гам?
Вся природа подурнела и на время умерла, Только в школе оживленье, только школа весела.
В школе вслух читают дети. Будь прилежна, детвора! Вас к учению вернула вновь осенняя пора!
Водяная
I Летний день. Горячий воздух. В нашей речке сам не свой. Волны трогаю руками и бодаю головой. Так играл, нырял, смеялся, может, час иль полтора И подумал, что не скоро разберет меня жара. Вдруг чего-то забоялся — из воды скорей бегом. Никого со мною рядом, тишина стоит кругом. Уходить уже собрался и увидел в трех шагах: Ведьма страшная присела молчаливо на мостках. И на солнышке сверкает гребешок златой в руке — Он, волос ее касаясь, отражается в реке. Заплела колдунья косы, в речку прыгнула она, И тотчас ее сокрыла набежавшая волна. Тут тихонько я подкрался и увидел: на мостках — Гребешок, забытый ведьмой, что блестел в ее руках. Оглянулся: тихо, пусто, гребень рядышком лежал, Я схватил его мгновенно и в деревню побежал. Без оглядки мчусь, а тело всё трясется, всё дрожит. Ах, беда какая! Вижу: Водяная вслед бежит. И кричит мне: «Стой, воришка! Подожди, не убегай! Стой! — кричит, не унимаясь, — Гребень, гребень мне отдай!» Я бегу, она за мною, слышу, гонится за мной. Мчусь. В глазах земли мельканье. Воздух полон тишиной. Так достигли мы деревни. По деревне понеслись. И тогда на Водяную все собаки поднялись. «Гав» да «гав» за ней несется, и собачий громок лай, Испугалась Водяная, убегать назад давай! Страх прошел: и в самом деле миновала вдруг беда. Эй, старуха злая, гребня ты лишилась навсегда! Я пришел домой и маме этот гребень показал. «Пить хочу, бежал я долго, утомился», — ей сказал. Обо всем поведал сразу. И, гребенку теребя, Мать стоит, дрожа, о чем-то размышляет про себя…
II
Солнце в небе закатилось. Тихо сделалось кругом. Духовитою прохладой летний вечер входит в дом. Я лежу под одеялом. Но не спится всё равно. «Тук» да «тук» я различаю. Кто-то к нам стучит в окно. Я лежу, не шелохнувшись, что-то боязно вставать. Но во тьме, от стука вздрогнув, пробудилась сразу мать. «Кто там? — спрашивает громко. — Что за важные дела? Что б на месте провалилась! Чтоб нелегкая взяла!» «Водяная я. Скажите, где златой мой гребешок? Днем украл его на речке и умчался твой сынок». Из-под одеяла глянул: лунный свет стоит в окне. Сам дрожу от страха: «Боже, ну куда же деться мне?» Мама гребень разыскала и в мгновение одно Водяной его швырнула и захлопнула окно. И, встревожась не на шутку, ведьму старую кляня, Мать, шагнув к моей постели, принялась и за меня. С той поры, как отругала мать меня за воровство, Никогда не трогал, знайте, я чужого ничего.
Ель Поздней осенью желтеют все деревья и кусты. В эту пору и лужайки, и леса желтым-желты.
Ивы, яблони, березы — все как будто бы больны: С каждым днем на них все больше нездоровой желтизны.
Не страшны одной лишь ели ни морозы, ни метель — Осень позднюю и зиму зеленеет гордо ель.
Забавный ученик — Ну, давай, Акбай, учиться! Сядь, дружок, на хвостик свой!
Смело стой на задних лапках! Чур, не падать, прямо стой!
— Ах, зачем меня ты мучишь? Я совсем ещё щенок, Мне всего недель двенадцать…
Не хочу учить урок! Отпусти меня, не надо! Прогуляться я хочу.
На лугах, на мягкой травке поваляться я хочу. — Глупый пёсик!
Нужно к делу приучаться с малых лет, Ремеслом не овладеешь, если будешь стар и сед!
Зимний вечер Как хорошо вам, дети, вечером зимой! У жаркой печки вы устроились, домой С мороза прибежав, ничто вам не томит, Вы не измучены ни болью, ни бедой.
И ни один из вас с печалью не знаком, Сидите тихо друг за дружкою, рядком, Покуда матушка вам сказки говорит, – И долгий вечер пролетает сладким сном.
Пусть за окном метель неистово метёт, Пусть ветер яростно солому с крыши рвёт, Пусть птица стынет на лету, а не парит, – Уютно вам в тепле вдали от всех невзгод.
Однако вам не грех припоминать порой: Иной обижен с детства горестной судьбой, У малышей бездомных очень жалок вид, И знаются сироты с тяжкою нуждой.
Им лютой зимней ночью негде прикорнуть, Замёрзли щёки, уши, леденеет грудь, Ещё куда ни шло, коль стужей не сразит, – Кому-то ведь из них навек в снегу заснуть.
Когда таких придётся встретить вам ребят, В глазах которых слёзы горькие стоят, Пусть ваша доброта надежду в них вселит И утешения хоть чуть приободрят.
К птицам Я не трону вас, птицы, меня не пугайтесь, пичуги. Я лишь пение ваше послушать хочу на досуге. Всё, что бог внушил, распевайте при мне без тревоги, Не ношу я ружья, не расставил силков на дороге. Пойте смело, спокойно, не трону я вас, не задену, Мне ли жизни на воле не знать настоящую цену? Так не бойтесь меня, я ловить вас не буду, постойте! Не шумя, не дыша, буду слушать вас? Пойте же, пойте!
Киска – озорница Погляди, взялась за дело не на шутку Ламига: Взад-вперёд снуёт умело у неё в руке игла.
Кукле праздничное платье сшить торопится она, И лежит, вздыхает кукла: «Как обновка мне нужна!
Рядом киска-озорница притаилась не дыша. Смотрит киска на катушку — вот игрушка хороша!
Пошевелится, а киска тут как тут, в один прыжок В уголок её закатит, нитки спутает в клубок.
Никакой у ней печали и заботы никакой. Киска, киска-озорница! Всё б играла день-деньской.
Колыбельная песня
Баю-баю-баю, сын, В медресе поедет сын, Все науки превзойдёт, Всех учёней будет сын.
Глазки сонные закрой, Спи, мой месяц золотой, Что не спишь ты по ночам, Что ты плачешь день-деньской.
Баю-баюшки-баю, Хочешь, песенку спою? Стану сказки говорить, Колыбель качать твою.
Спи, усни, бесценный мой, Лучше всех ты, мой родной, У меня на всей земле Нету радости иной!
Ласточка Недавно ласточка, что сердцу так мила, Там, над окном моим, гнездо себе вила, Таскала глину в остром клювике своём, Из глины строила она красивый дом. Трудилась долго, возводя свой лёгкий кров, А после вывела хорошеньких птенцов. Чтобы сыта была вся птичья детвора, Жучков и мошек мать приносит им с утра. Пусть непогода на дворе и ночь темна, Не шевельнётся в тёплом гнёздышке она, Укроет голову тихонечко крылом И сладко спит она, окутана теплом. И что ей молния и гром, что шум людской! Спит крепко ласточка, и дорог ей покой. Чтоб ни случилось на земле, ей нет забот — Она и клювиком своим не поведёт.
Мышь, попавшая в молоко Подполья жительница — мышь, в амбаре шастая тайком, Не знаю как и почему, попала в чашку с молоком.
Бедняжка мечется, плывёт, по стенам лапками скользит И тонет в белом молоке — оно ей гибелью грозит.
Нельзя бездействовать в беде! И мышка правилу верна, Плывёт и вдоль и поперёк, — спастись надеется она.
Не пропадают зря труды… Вот легче, вот совсем легко. Так долго плавала она, что в масло сбилось молоко.
Теперь, на масло опершись, она встаёт, а там, глядишь, Из чашки выпрыгнула вмиг — и убежала в норку мышь. * * * О мой родной! Ты хоть в воде, хоть в молоке ты утопай, Будь терпелив, настойчив, смел — отчаянью не уступай!
Ребенку Дружок, не бойся шурале, ведьм не бойся и чертей, Никто, поверь мне, отродясь не встречал таких гостей. Такие вымыслы, дружок, — лишь туман былых времен; Не устрашает, а смешит нас шайтан былых времен. Для упыря нет пустыря, логова для беса нет; Для недотепы шурале девственного леса нет. Так постарайся же, дружок, все науки изучить И вскоре правду ото лжи ты сумеешь отличить.
Сабит учится читать Шесть лет Сабиту минуло. Не по годам умён, Единственный ребёнок, любимец общий он.
Частенько озорничает, заводит кутерьму, И всё Сабиту нравится, и весело ему.
Парнишка он смекалистый, всё важно для него, Всех мучает вопросами — зачем да отчего?
До самой малой малости, он всё желает знать, Всё разъяснить стараются ему отец и мать.
И вот отцу однажды сын задаёт вопрос: «А почему ты, папа, букварь мне не принёс?
Ведь мне ж учиться надо, я сам читать хочу, Прочту я все рассказы, стишки все заучу».
Хоть папа озадачен такою просьбой был, Но азбуку «Подарок» немедленно купил.
И вот перед сынишкой букварь раскрыл отец. К ученью жадно тянется мальчишка, как птенец.
Вот это «Б», а это «В», а это — буква «А», Как интересно, что из них получатся слова.
Сабит про игры позабыл, ученьем увлечён. Уже «Подарок» по слогам прочесть умеет он.
Как видно книга папина Сабиту по душе: Все до единой буквы он вытвердил уже.
И как-то раз за ужином вдруг начал вслух читать, Да так, что в изумлении глядят отец и мать.
«По-да-рок, — чуть прерывисто, раздельно, по-слогам,- От дя-ди Ха-ри-тонова», — читает мальчуган.
Отец от удовольствия в улыбке расплылся, Глотает чай и слушает. И мать сияет вся.
Уж до того-то счастлива… Взгляните вы на мать. Она сынка на радостях спешит зацеловать.
Сказка о козе и баране Жил в старину мужик, и с ним жила жена. Их жизнь крестьянская была всегда бедна. Вот все хозяйство их: один баран с козой. Баран был очень тощ, коза была худой. Однажды говорит мужик: «Смотри, жена, На сено поднялась базарная цена. Баран с козой как раз и нас с тобой съедят, Пускай себе идут куда глаза глядят». Ответила жена: «Согласна я, мужик, А от скотины прок давно уж невелик. Пускай баран с козой уходят со двора, Бездельников кормить не прежняя пора». Что сделает баран? Что сделает коза? Перечить можно ли хозяину в глаза? Сшивают для двоих один мешок большой И странствовать в поля идут баран с козой. Пошли. Идут в полях. Идут себе, идут. Ни белое, ни черное не видится им тут. Вот долго ль, коротко ль пришлося им идти,— Вдруг волчью голову встречают на пути. При виде том друзья перепугались вдруг. Здесь трудно угадать, чей больше был испуг. Дрожа, у головы стоят они вдвоем И шепчутся: «Держи, в мешок ее возьмем». Коза сказала: «Бей, баран! Ты посильней». Баран в ответ: «Ударь, ты, борода, смелей». Хоть с места сдвинули, боятся в руки взять, Откуда смелости обоим им занять? Немало времени стоят баран с козой, Но не дотронутся до головы рукой. Потом, взяв голову за кончики ушей, Ее засунули в большой мешок скорей. Идут, идут, идут, и путь у них далек, Вдруг видят: вдалеке мерцает огонек. Баран и говорит: «Нам отдохнуть пора. Аида, коза, за мной, проспимся до утра!: На этот огонек к нам волки не придут, Не догадаются, что мы заснули тут». Так согласилися друзья между собой. Коза промолвила: «Аида, баран, за мной!» Но только к огоньку поближе подошли Бродяги бедные, вот что вблизи нашли: Пять-шесть больших волков расселись чинно в ряд И кашу на костре старательно варят. Ни живы, ни мертвы стоят теперь друзья, Испуганы они, за них испуган я. Все ж говорят волкам: «Здорово, господа!» (Как будто робости в них нету и следа.) А волки рады им, находка хоть куда — Волкам баран с козой — превкусная еда. «Съедим их, говорят, коль сами к нам пришли.. Вот к каше мясо мы нечаянно нашли!» Коза и говорит:«3ачем же унывать? Теперь мы вдосталь вам готовы мяса дать. Чего, баран, смотреть? Не пожалей куска И волчью голову тащи-ка из мешка!» Точь-в-точь исполнил все баран без дальних слов И сразу оторопь нагнал на всех волков: Так волчьей головы волкам ужасен вид! Коза же сердится, копытами стучит. Коза кричит: «Мики-ке-ке, мики-ке-ке! Двенадцать спрятано у нас голов в мешке. Как не ругать тебя, невежу-дурака, Побольше голову тащи-ка из мешка!» Вмиг козью выдумку баран мой признает И ту же голову второй раз подает. Теперь пять-шесть волков испуганы совсем, Глаза уставили, не шевельнут ничем. О каше ль думать им, пяти-шести волкам? Охота всякому бежать к другим местам. Но как им убежать? И выход тут каков? Вот думают о чем теперь пять-шесть волков. Встает и говорит им самый старший волк, Матерый и седой, видавашй разный толк: «Ненадолго схожу за ключевой водой, Боюсь, чтоб каша-то не сделалась сухой». Волк по воду пошел. Нет волка. Нет воды. Уж не случилось ли какой-нибудь беды? От волка старшего ни духа, ни следа. Напрасно волки ждут: пропал он навсегда. Теперь среди волков еще сильнее страх: Их самый старший волк пропал в густых кустах. За ним другой встает, уходит за водой: «Старшого разыщу и приведу с собой!» Понятно, что и он, как прежний, убежит Недаром у него такой трусливый вид. Четыре волка ждут, за часом час идет. А из волков никто хвостом не шевельнет. Потом, сорвавшись с мест, бегут друг дружке вслед, И около костра волков нисколько нет. Так выгнали волков смышленые друзья. Все веселы теперь: коза, баран и я. Теперь баран с козой придвинулись к огню И кашу кушают, превкусную стряпню. На мягкую траву затем ложатся спать. Никто не тронет их: в лесу и тишь и гладь. А на заре друзья, чуть-чуть забрезжил свет, С мешком и головой опять пустились в свет. Коза была смела, баран был молодец, Все вышло хорошо, и сказке тут конец.
Счастливый ребенок Очень счастлив тот ребёнок, что в занятия влюблён, Чтит учителя и помнит всё, что на дом задал он; По пути ворон не ловит и приходит в школу в срок; Не шалит и не играет, коли ждёт его урок; К людям добр, дорогу старшим уступает в свой черёд, Не смеётся над несчастным, слабым руку подаёт.
Четыре времени года Кончилось время Снега и льда. Берег реки Затопляет вода.
День удлиняется, Ночь убывает. Как это время, Скажи, называют?
(Весенние дни)
Поля опустели, А ливни – рекою. А это, скажи мне, Время какое?
(Осенние дни)
Тучные нивы, Солнце печёт. Пот по усталым Лицам течёт.
В поле – жнецы, В поле – косцы. Прошу, объясни, Что это за дни?
(Летние дни)
Река подо льдом, Всё бело кругом, Метелица вьётся… Как время зовётся?
(Зимние дни)
Шурале I
Есть аул вблизи Казани, по названию Кырлай. Даже куры в том Кырлае петь умеют… Дивный край!
Хоть я родом не оттуда, но любовь к нему хранил, На земле его работал — сеял, жал и боронил.
Он слывет большим аулом? Нет, напротив, невелик, А река, народа гордость, — просто маленький родник.
Эта сторона лесная вечно в памяти жива. Бархатистым одеялом расстилается трава.
Там ни холода, ни зноя никогда не знал народ: В свой черед подует ветер, в свой черед и дождь пойдет.
От малины, земляники все в лесу пестрым-пестро, Набираешь в миг единый ягод полное ведро.
Часто на траве лежал я и глядел на небеса. Грозной ратью мне казались беспредельные леса.
Точно воины, стояли сосны, липы и дубы, Под сосной — щавель и мята, под березою — грибы.
Сколько синих, желтых, красных там цветов переплелось, И от них благоуханье в сладком воздухе лилось.
Улетали, прилетали и садились мотыльки, Будто с ними в спор вступали и мирились лепестки.
Птичий щебет, звонкий лепет раздавались в тишине И пронзительным весельем наполняли душу мне.
Здесь и музыка и танцы, и певцы и циркачи, Здесь бульвары и театры, и борцы и скрипачи!
Этот лес благоуханный шире море, выше туч, Словно войско Чингисхана, многошумен и могуч.
И вставала предо мною слава дедовских имен, И жестокость, и насилье, и усобица племен.
II
Летний лес изобразил я, — не воспел еще мой стих Нашу осень, нашу зиму, и красавиц молодых,
И веселье наших празднеств, и весенний сабантуй… О мой стих, воспоминаньем ты мне душу не волнуй!
Но постой, я замечтался… Вот бумага на столе… Я ведь рассказать собрался о проделках шурале.
Я сейчас начну, читатель, на меня ты не пеняй: Всякий разум я теряю, только вспомню я Кырлай.
III
Разумеется, что в этом удивительном лесу Встретишь волка, и медведя, и коварную лису.
Здесь охотникам нередко видеть белок привелось, То промчится серый заяц, то мелькнет рогатый лось.
Много здесь тропинок тайных и сокровищ, говорят. Много здесь зверей ужасных и чудовищ, говорят.
Много сказок и поверий ходит по родной земле И о джинах, и о пери, и о страшных шурале.
Правда ль это? Бесконечен, словно небо, древний лес, И не меньше, чем на небе, может быть в лесу чудес.
IV
Об одном из них начну я повесть краткую свою, И — таков уж мой обычай — я стихами запою.
Как-то в ночь, когда сияя, в облаках луна скользит, Из аула за дровами в лес отправился джигит.
На арбе доехал быстро, сразу взялся за топор, Тук да тук, деревья рубит, а кругом дремучий бор.
Как бывает часто летом, ночь была свежа, влажна. Оттого, что птицы спали, нарастала тишина.
Дровосек работой занят, знай стучит себе, стучит. На мгновение забылся очарованный джигит.
Чу! Какой-то крик ужасный раздается вдалеке, И топор остановился в замахнувшейся руке.
И застыл от изумленья наш проворный дровосек. Смотрит — и глазам не верит. Что же это? Человек?
Джин, разбойник или призрак — этот скрюченный урод? До чего он безобразен, поневоле страх берет!
Нос изогнут наподобье рыболовного крючка, Руки, ноги — точно сучья, устрашат и смельчака.
Злобно вспыхивая, очи в черных впадинах горят, Даже днем, не то что ночью, испугает этот взгляд.
Он похож на человека, очень тонкий и нагой, Узкий лоб украшен рогом в палец наш величиной.
У него же в пол-аршина пальцы на руках кривых, — Десять пальцев безобразных, острых, длинных и прямых.
V
И в глаза уроду глядя, что зажглись как два огня, Дровосек спросил отважно: «Что ты хочешь от меня?»
— Молодой джигит, не бойся, не влечет меня разбой. Но хотя я не разбойник — я не праведник святой.
Почему, тебя завидев, я издал веселый крик? Потому что я щекоткой убивать людей привык.
Каждый палец приспособлен, чтобы злее щекотать, Убиваю человека, заставляя хохотать.
Ну-ка, пальцами своими, братец мой, пошевели, Поиграй со мной в щекотку и меня развесели!
— Хорошо, я поиграю, — дровосек ему в ответ. — Только при одном условье… Ты согласен или нет?
— Говори же, человечек, будь, пожалуйста, смелей, Все условия приму я, но давать играть скорей!
— Если так — меня послушай, как решишь — мне все равно. Видишь толстое, большое и тяжелое бревно?
Дух лесной! Давай сначала поработаем вдвоем, На арбу с тобою вместе мы бревно перенесем.
Щель большую ты заметил на другом конце бревна? Там держи бревно покрепче, сила вся твоя нужна!..
На указанное место покосился шурале И, джигиту не переча, согласился шурале.
Пальцы длинные, прямые положил он в пасть бревна… Мудрецы! Простая хитрость дровосека вам видна?
Клин, заранее заткнутый, выбивает топором, Выбивая, выполняет ловкий замысел тайком.
Шурале не шелохнется, не пошевельнет рукой, Он стоит, не понимая умной выдумки людской.
Вот и вылетел со свистом толстый клин, исчез во мгле… Прищемились и остались в щели пальцы шурале.
Шурале обман увидел, шурале вопит, орет. Он зовет на помощь братьев, он зовет лесной народ.
С покаянною мольбою он джигиту говорит: — Сжалься, сжалься надо мною! Отпусти меня, джигит!
Ни тебя, джигит, ни сына не обижу я вовек. Весь твой род не буду трогать никогда, о человек!
Никому не дам в обиду! Хочешь, клятву принесу? Всем скажу: «Я — друг джигита. Пусть гуляет он в лесу!»
Пальцам больно! Дай мне волю! Дай пожить мне на земле! Что тебе, джигит, за прибыль от мучений шурале?
Плачет, мечется бедняга, ноет, воет, сам не свой. Дровосек его не слышит, собирается домой.
— Неужели крик страдальца эту душу не смягчит? Кто ты, кто ты, бессердечный? Как зовут тебя, джигит?
Завтра, если я до встречи с нашей братьей доживу, На вопрос: «Кто твой обидчик?» — чье я имя назову?
— Так и быть, скажу я братец. Это имя не забудь: Прозван я «Вгодуминувшем»… А теперь — пора мне в путь.
Шурале кричит и воет, хочет силу показать, Хочет вырваться из плена, дровосека наказать.
— Я умру! Лесные духи, помогите мне скорей, Прищемил Вгодуминувшем, погубил меня злодей!
А наутро прибежали шурале со всех сторон. — Что с тобою? Ты рехнулся? Чем ты, дурень, огорчен?
Успокойся! Помолчи-ка, нам от крика невтерпеж. Прищемлен в году минувшем, что ж ты в нынешнем ревешь?