Я переехала в эту квартиру назло.
Не назло бывшему мужу — он бы не оценил, он вообще плохо считывал жесты. Назло себе. Той версии себя, которая восемь лет подряд говорила: вот устроимся, вот накопим, вот когда Антошка подрастёт — тогда и заживём. Заживём в большой квартире, с нормальным ремонтом, с видом не на парковку.
Квартира оказалась маленькой, ремонт в ней был сделан явно человеком, который видел журнал IKEA один раз и не до конца, а вид из окна — на чужой балкон, где круглый год стояли три пары лыж и дохлый фикус в горшке.
Но она была моя. Только моя. Первый раз в тридцать семь лет.
Соседа я услышала раньше, чем увидела.
Стена между нашими квартирами была такой толщины, что я знала: он встаёт в семь, пьёт кофе с шумом человека, искренне убеждённого, что ложку надо стучать о кружку, слушает радио — именно радио, не Spotify, не подкасты, а какую-то станцию, где в восемь утра ставили джаз, а в девять новости. По выходным жарил что-то с луком. Лук я чувствовала даже через стену.
Месяц я жила рядом с этим человеком и представляла его себе — немолодым, одиноким, немного занудным. Такой тип: разведён, дети выросли, остался джаз и лук.
Потом мы столкнулись у лифта.
Ему было лет сорок, от силы сорок два. Высокий, с усталым лицом и бумажным пакетом из булочной. Он посмотрел на меня так, будто тоже уже составил своё мнение — и оно тоже было неточным.
— Вы, наверное, та, что переехала в апреле, — сказал он.
— Наверное.
— Вы очень громко двигаете стулья по ночам.
Я почувствовала лёгкое возмущение.
— А вы очень громко пьёте кофе по утрам.
Он подумал секунду и кивнул — серьёзно, как будто это было справедливое деловое замечание.
— Паритет, — сказал он. И зашёл в лифт.
Его звали Сергей. Это я узнала от консьержки — сама бы не спросила, принципиально. Работал архитектором, что объясняло и джаз, и то, что он, по словам той же консьержки, «живёт здесь уже три года и ни с кем особо не общается, но мусор всегда выносит вовремя».
Последнее почему-то показалось мне важным.
Мой бывший муж Дима мусор не выносил никогда. Это была метафора всего остального, но я поняла это только на шестой год.
Мы начали здороваться. Потом — иногда перебрасываться парой слов у почтовых ящиков. Однажды он постучал в дверь и спросил, нет ли у меня лишнего пакета для мусора — он купил не тот размер. Я дала. Через неделю он принёс пакеты обратно — целую упаковку, явно новую.
— Не надо было, — сказала я.
— Надо, — сказал он. И ушёл.
Я стояла с упаковкой мусорных пакетов и думала: это самое странное, что мне дарили мужчины. И почему-то самое приятное.
В июне сломался лифт.
Мы живём на восьмом этаже — оба. Обнаружили это одновременно, столкнувшись у заколоченных дверей с объявлением «ремонт 3–5 дней». Переглянулись. Пошли пешком.
Восемь этажей — это долго. Особенно когда оба молчат первые три, потому что не знают, о чём говорить, а потом вдруг оказывается, что есть о чём.
Он рассказал про проект, который переделывал уже четвёртый раз — заказчик менял концепцию каждые две недели. Я рассказала про своего сына Антона, которому девять лет и который на прошлой неделе спросил, можно ли женить кота на соседской собаке, потому что «они явно симпатизируют друг другу».
Сергей засмеялся — по-настоящему, не из вежливости. У него было смешное лицо, когда он смеялся: становился моложе лет на десять и немного растерянным.
На восьмом этаже мы остановились у его двери. Он достал ключи, потом почему-то медлил.
— Хотите кофе? — спросил он. И сразу добавил: — Я стараюсь пить тихо, когда есть гости.
Кофе у него был хороший. Квартира — неожиданно живая: везде чертежи, на стене большая карта какого-то города с пометками, на подоконнике — кактус, живой и даже цветущий.
Мы просидели два часа. Говорили про архитектуру, про детей — у него тоже есть дочь, живёт с матерью в Питере, приезжает на каникулы — про то, как странно устроена жизнь, которая сначала даёт тебе всё что просил, а потом спрашивает: ты точно это имел в виду?
Он был разведён четыре года. Я — год и три месяца.
— Первый год — это как учишься ходить заново, — сказал он. — Всё время кажется, что падаешь.
— А потом?
Он подумал.
— Потом просто идёшь. Иногда даже смотришь по сторонам.
Лифт починили через четыре дня.
Мы оба воспользовались им в первое же утро — снова столкнулись, снова вместе вниз. Но что-то уже было немного другим. Не знаю как объяснить. Как будто стена между квартирами стала чуть тоньше — не в смысле звука, а в каком-то другом смысле.
Он придержал дверь подъезда. Мы вышли на улицу, и он пошёл налево, я направо.
— Стулья двигайте тише, — сказал он, уже уходя.
— Пейте кофе тише, — ответила я.
Он обернулся и снова засмеялся — тем своим растерянным смехом.
Это было три месяца назад.
Сейчас я знаю, что он кладёт в кофе ровно половину ложки сахара и считает, что больше — варварство. Что его дочь Маша обожает кактусы и именно она подарила тот, цветущий. Что он боится переездов — не физически, а как идеи, что всё опять придётся начинать с нуля.
Он знает, что я двигаю стулья по ночам, потому что не сплю — просто сижу и думаю. Что Антон уже спрашивал про него — «мам, а дядя Серёжа придёт в воскресенье?» — и я не знала, что ответить, потому что не спрашивала. Что я до сих пор не умею принимать подарки, даже если это просто упаковка мусорных пакетов.
Мы пьём кофе раз в неделю. Иногда два.
Я не знаю, что это. Мне тридцать семь лет, я была замужем восемь лет, я знаю, как бывает в начале и чем это заканчивается. Я не хочу торопиться, и он, кажется, тоже не хочет.
Но вчера вечером он постучал в стену — один раз, тихо. Просто так.
Я постучала в ответ.
