День семнадцатого мая выдался на редкость тихим — ни ветра, ни собачьего лая, словно сама жизнь решила прикинуться ветошью. Солнце золотило пыльный вяз, сирень доцветала последними бледными гроздьями, и в воздухе стоял тот особенный запах — не то увядания, не то обещания скорого лета. На скамейке как влитые сидели двое.
— Ну-с, Петрович, — нарушил молчание Егор Кузьмич, поправляя очки в тонкой металлической оправе, — на календаре семнадцатое мая. Если развернуть свиток истории, то день сей наполнен событиями столь разнородными, что диву…
Петрович не повернул головы, лишь уголок его рта дёрнулся в жесте крайнего скептицизма.
— Разворачивай, Кузьмич, свой свиток. Только не тяни, как пономарь на паперти. У меня от твоих длинных предисловий гипертония обостряется раньше, чем ты до сути доберёшься. Чувствую, что сейчас начнётся перечень человеческих глупостей
Англия и король без земли
— Изволь. Год 1215-й, — начал Егор Кузьмич, и голос его приобрёл лекторскую округлость. — Английские бароны, доведённые до крайней степени раздражения фискальными аппетитами короля Иоанна Безземельного, захватывают Лондон. Монарх, чьё прозвание говорило само за себя, остался и без столицы, и без поддержки. Сей акт неповиновения, по сути, стал прологом к Великой хартии вольностей.
Петрович отряхнул брюки на коленях, хмыкнул, и в хмыканье этом было больше уничтожающей оценки, чем в ином многочасовом споре.
— Иоанн Безземельный… неужели это настоящее имя? Замечательно. Человек, не сумевший удержать в руках даже то, что получил по наследству, вздумал учить жизни баронов, у которых и земли, и меч, и гонору на три королевства. Ограбить нищего — затея малопочтенная, но ограбить нищего, восседающего на троне, — это уже политический манифест. Лондон они взяли… А что там брать-то было в тринадцатом веке? Небось, десяток кривых улочек да Тауэр, где крысы размером с таксу. Впрочем, одно хорошо: с того дня монархи начали чуять, что казна — это не бездонный сундук, а общая чаша, из коей и бароны испить не дураки.
Васко да Гама и цена перца
— Перенесёмся в год 1497-й, — продолжил Егор Кузьмич, пропуская колкость мимо ушей. — Васко да Гама, португальский мореплаватель, достигает берегов Индии, города Каликут. Событие, перекроившее карту мировой торговли. Европа получила прямой доступ к пряностям, минуя арабских и венецианских перекупщиков.
Петрович скрестил руки на груди, и тень от козырька кепки упала на его лицо, сделав выражение ещё более сардоническим.
— Пряности! Скажи уж прямо — перец горошком да гвоздика. Люди готовы были плыть на край света, гнить от цинги и молиться деревянным святым не ради познания мира, а ради жирного барыша. Васко да Гама — фигура, безусловно, героическая. Герой коммерции. Приплыл, поменял стеклянные бусы на мешки с корицей и назвал это «открытием». А то, что местные раджи смотрели на него как на нищего, приехавшего с дрянным товаром, — это детали. Главное, что теперь мы знаем: путь в Индию лежит не через учебник географии, а через алчность.
Монреаль и молитва на крови
— 1642 год, — Егор Кузьмич перевернул страницу блокнота. — Основан Монреаль. Горстка французских католиков-энтузиастов во главе с месье де Мезоннёвом высаживается на острове посреди реки Святого Лаврентия. Служат мессу, ставят частокол и дают поселению имя Вилль-Мари. Романтика первооткрывательства в чистом виде.
Петрович тихо, но очень ядовито засмеялся.
— Романтика… Помню я эту романтику. Меха, Кузьмич, меха и огненная вода. Эти святые отцы, служившие мессу, через час уже меняли ружья на шкурки бобров у ирокезов. И молились они не столько за спасение души, сколько за то, чтобы краснокожие не сняли с них скальп до ужина. Монреаль вырос из меховой фактории, прикрытой крестом. И теперь это город, где зимой снега по пояс, а люди говорят на французском с таким акцентом, будто у них во рту горячая картошка. Впрочем, хоккей там хорош, этого не отнять.
Мальчик на престоле Российской империи
— 1727-й. Пётр Второй Алексеевич, внук Петра Великого, вступает на престол. Отроку всего двенадцать лет. Регентство фактически в руках светлейшего князя Меншикова, который уже метит в царские тести.
Петрович оживился, его глаза блеснули недобрым огоньком знатока человеческих пороков.
— А! Наша, родная, азиатская классика. Малолетний наследник великого человека. Гены — материя тонкая. У Петра Алексеевича воли и ума хватило, чтобы Россию на дыбы поставить, а у внучка — лишь на то, чтобы с борзыми по полям носиться да на фрейлин заглядываться. И ведь помер в четырнадцать лет, от оспы. Даже грешить толком не начал, а уже государство развалил. А Меншиков… Тот самый случай, когда авантюрист решил, что купил билет в бессмертие, а получил подорожную в Сибирь, в Берёзов. Мораль сей басни такова: не сажай на трон того, у кого молоко на губах не обсохло, если сам не готов этим молоком и подавиться.
Тень платана и рождение Уолл-стрит
— Год 1792-й, — невозмутимо продолжал Кузьмич. — Город Нью-Йорк. Двадцать четыре биржевых маклера, укрывшись от палящего солнца под кроной раскидистого платана, подписывают так называемое «Платановое соглашение». С этого момента ведёт свою историю Нью-Йоркская фондовая биржа. Дерево то давно спилили, но на его месте ныне Уолл-стрит.
Петрович выпрямился и даже снял кепку, то ли отдавая дань уважения, то ли готовясь к особо циничному пассажу.
— Двадцать четыре прохвоста под деревом. Представляешь, Кузьмич, сидят два десятка человек, мух отгоняют и договариваются, как будут честно, с соблюдением всех приличий, обирать ближнего своего. И это не шайка разбойников с большой дороги — это отцы-основатели финансовой системы. Платан тот, наверное, засох не от старости, а от стыда. В тени его договорились о том, как пускать пыль в глаза акциями и дутыми векселями. С тех пор под каждым камнем Уолл-стрит сидит дух того платана и шепчет: «Купи дороже, продай дешевле, а разницу объяви прибылью». И, заметь, система работает! Век работает, другой, а воз и ныне там. И всё из-за того, что кому-то в 1792-м было жарко. А название-то какое — улица стены, тупик короче.
Наполеон и Папская область
— 1808 год. Император французов Наполеон Бонапарт издаёт декрет, коим Папа Римский лишается светской власти, а его владения — та самая Папская область — присоединяются к Французской империи. Рим становится департаментом Тибр.
Петрович удовлетворённо крякнул.
— Вот за это люблю корсиканца. Никакой тебе казуистики, никаких «булл» и «интердиктов». Подошёл, припечатал: «Светской власти у вас, святой отец, нет. А Рим теперь — французская провинция. Живите и радуйтесь». И ведь папа сидел в своём дворце как мышь под веником. Правда, Наполеона потом судьба скрутила в бараний рог, и папа снова разжирел землями. Но сам прецедент! Осознание того, что можно просто взять и сказать: «Ваше святейшество, вы уволены по сокращению штатов». Это дорогого стоит. Жаль, что история не терпит сослагательного наклонения, а то бы посмотрел я на французского префекта в Ватикане.
Огонь в Сент-Луисе
— 1849-й. Катастрофа в городе Сент-Луис, штат Миссури, — с ноткой сочувствия произнёс Кузьмич. — Пожар уничтожает пятнадцать кварталов и портовые доки. Деревянный город, сушь, ветер с Миссисипи — и к утру пепелище.
— Пятнадцать кварталов и доки, — эхом отозвался Петрович. — А скажи-ка мне, Кузьмич, часто ли горят каменные города? То-то и оно. Американцы в ту пору строили из палок и надежды. И горело у них знатно, регулярно, с огоньком, прости за каламбур. Пожар в Сент-Луисе — это не трагедия, это такая форма обновления. Сгорело — построим заново. Страховку получим. Глядишь, и улицы станут шире, и дома выше. В России бы сказали: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Только в России это поговорка, а в Америке — деловой план.
1861: Томас Кук и Джеймс Максвелл
— А вот год 1861-й богат на два события, приятных сердцу. Первое — мистер Томас Кук, основатель первого в мире туристического бюро, отправляет первую международную организованную группу. Маршрут: Лондон — Париж. Люди перестали быть просто путниками, они стали «туристами».
Петрович поморщился, будто от зубной боли.
— Ту-ри-сты… Слово-то какое противное. Томас Кук — отец организованного стада. До него человек ехал в Париж сам, страдал, мёрз в дилижансе, но был свободен в своём страдании. А Кук придумал брать деньги за то, чтобы лишить человека свободы заблудиться. «Группа, не отстаём! Смотрим налево — это Лувр, направо — общественный туалет». И с тех пор мир наполнился людьми в одинаковых панамах, которые спрашивают в Венеции, где тут «Макдоналдс». И ведь что характерно: в тот же самый день…
— Именно, Петрович! — подхватил Кузьмич. — В тот же день в Лондоне шотландский физик Джеймс Клерк Максвелл демонстрирует публике первую цветную фотографию. Тартановая лента. Мир, доселе запечатлённый лишь в градациях серого, вдруг обрёл цвет. Научный прорыв!
— Ну, Максвелл — это другое дело, — смягчился Петрович. — Он дал миру цвет. До него все наши прабабки на дагерротипах выглядели как привидения с постными лицами. А с лёгкой руки Джеймса выяснилось, что у них были румяные щёки и платья ядовито-зелёного цвета. Жаль, что Максвелл не дожил до цветного телевидения, он бы оценил, как его открытие используют для показа рекламы стирального порошка. Но сам факт: пока одни учились возить людей строем, другие учили свет помнить цвет. Баланс мироздания.
Телеграф, техника и земская почта
— 1865-й — Международный телеграфный союз, ныне Международный союз электросвязи. 1866-й — Русское техническое общество. 1867-й — в России учреждается земская почта. Три кита цивилизации за три года.
Петрович оживился при слове «почта».
— Земская почта! Дед мой, царствие ему небесное, служил волостным писарем. Рассказывал: два раза в неделю, в дождь и в жару, мужик на кляче везёт сумку с письмами. В одном конце уезда корова отелилась, в другом — предводитель дворянства запил горькую. И всё это ползёт со скоростью пешего хромого. А марки земские… Кусочки бумаги с орлом и цифрой «3 коп.». Сейчас за ними охотники-филателисты душу готовы заложить. А тогда их лизали и клеили на конверт, даже не подозревая, что творят объект будущей страсти. Впрочем, Общество техническое — это хорошо. Хоть где-то инженеры могли собраться и решить, как мост построить так, чтобы он через год не рухнул в реку вместе с губернаторской коляской.
Бебут для бомбардира
— 1909-й. Приказ по Военному ведомству за номером сто восемьдесят семь. Нижним чинам артиллерии взамен шашки вводится кривой кинжал-бебут. Образца, как водится, кавказского.
Петрович аж подпрыгнул на лавке. Это была его тема — военная логистика и её абсурд.
— Кинжал-бебут! Артиллеристу! Человеку, который сидит за три версты от противника и дёргает за верёвку пушки, выдали кривой нож! Это, Кузьмич, диагноз. Представь себе картину: прорвался враг на батарею. Канонир бросает банник, хватается за бебут и, изображая горского абрека, кричит: «Урус, йа шашкой махать нэ умэю, но зарэжу красиво!». А всё почему? Да потому что на складах после Кавказской кампании залежи кинжалов образовались. Вот их и сплавили в артиллерию. С формулировкой «взамен шашки». Гениально. Бережливость по-русски: вместо того, чтобы переплавить, вооружим пушкарей экзотикой. И ведь приказ подписали! Семнадцатого мая! Хороший был день для российского абсурда.
Тени 1917-1919
Егор Кузьмич вздохнул, потому что наступал черёд страниц, пахнущих порохом и бедой.
— 1917-й, семнадцатое мая. Лев Троцкий возвращается в Россию из изгнания. Его группа межрайонцев сближается с большевиками. В тот же день во Франции генерал Анри Петен назначается главнокомандующим. Имя, которое позже станет синонимом коллаборационизма.
— Петен, — процедил Петрович, — тот самый, что спас Верден, а потом продал родину немцам как старую шляпу. Троцкий в пломбированном вагоне… Два человека, две дороги. Один едет делать мировую революцию, другой — спасать Францию от разгрома. А через двадцать пять лет окажется, что один убит ледорубом в Мексике, а второй сидит в тюрьме за измену. История — дама с чёрным юмором. Она любит совпадения. Два семнадцатых мая — и две сломанные судьбы.
— 1918-й, — продолжал Кузьмич, — мятеж Чехословацкого корпуса. По сути, точка невозврата, начало полномасштабной Гражданской войны в России.
— Чехи… — Петрович покачал головой. — Ехали себе люди во Владивосток, чтобы сесть на пароход и плыть воевать за свою Чехословакию. А их втравили в русскую мясорубку. И ведь какие бравые вояки были! От Пензы до Иркутска навели шороху. Сами не рады были, что влезли. Типичная русская история: хотел пройти мимо, а тебе сунули в руки винтовку и сказали: «Ты теперь белый». Или красный. Кому как повезёт.
— И 1919-й. Декрет о национализации церковного и монастырского имущества, — тихо добавил Егор Кузьмич.
Петрович долго молчал, глядя, как воробей купается в пыли у его ботинка, а потом вдруг выдал, ни к кому не обращаясь:
— А всё же, Кузьмич, хороший нынче табак пошёл. Не то что в девятнадцатом году, когда вместо махорки сушёный мох курили.
Он сплюнул, поморщился и вернулся к разговору:
— Всё в казну. И кресты, и ризы, и колокола. Лозунг был прост: «Богу — Богово, а остальное — пролетариату». Красивые ризы пошли на портянки, колокола — на трактора. Новая власть решила, что вера не в бронзе, а в душе. А что душа голодная и холодная — это детали. Хотели построить рай на земле, а построили склад конфиската. Впрочем, не нам судить, мы не жили в ту эпоху. Мы только пожинаем её колокольный звон в записи на патефоне.
Дуче, гангстер и парашют
— 1928-й, — Кузьмич поспешил сменить пластинку. — Бенито Муссолини создаёт в Италии Службу дорог. Строительство первых в мире скоростных автострад. Фашизм, при всех его мерзостях, дал Италии дороги.
— О! — Петрович поднял палец. — Вечный аргумент в споре с либералом: «Зато при нём дороги были!». Муссолини строил автострады. Да, строил. Чтобы бомбардировщики быстрее до аэродромов добирались, а молодчики в чёрных рубашках — до мест проведения «воспитательных бесед». И ведь стоят до сих пор, гады бетонные. А мы всё ямы латаем. Вот и думай: где эффективность, а где мораль.
— 1929-й. В Филадельфии арестован Аль Капоне. За незаконное хранение пистолета, — Кузьмич хитро прищурился. — Налогового кодекса на него не хватило, пришлось брать за ствол.
Петрович расхохотался, и смех его был похож на карканье старого ворона.
— Великий и ужасный Аль Капоне! Крёстный отец Чикаго, человек, организовавший бойню в День Святого Валентина, сел за пистолет, который он, наверное, и в руках-то никогда не держал — за него стреляли другие. Американская Фемида — дама с причудами. На убийства она закрыла глаза, а на револьвер в кармане — обиделась. Так и посадили. Смех, да и только. Хотя, справедливости ради, в Алькатрасе он вёл себя примерно, говорят, даже на тюремной фабрике работал. Видимо, уставал от криминального бизнеса, хотелось простого физического труда.
— И в том же году в Монреале канадец Колдвел впервые в Канаде спасается с помощью парашюта, — закончил Кузьмич.
— А этот просто хотел жить, — резюмировал Петрович. — И прыгнул. И правильно сделал. Самолёт — железо, жизнь — одна. Семнадцатое мая — день, когда одни садятся в тюрьму, а другие прыгают в небо. У каждого свой парашют.
Шаги к катастрофе и обмен кодами
— 1934-й. Нацистская Германия. Евреи лишаются права на медицинское страхование. Ещё не лагеря, ещё не газ, но уже — «лечитесь за свой счёт, если сможете».
— Аккуратненько так, по-немецки, — поддакнул Петрович. — Сначала страховку отняли, потом паспорта, потом право дышать. Немцы — народ основательный, у них всё по плану. «Сегодня мы экономим на вашем насморке, а завтра — на вашем существовании». И ведь никто не свистнул. Потому что «порядок есть порядок». Тьфу.
— 1941-й. Передовица в газете «Правда» за тридцать шесть дней до начала войны. Цитирую по памяти: «Мощь наша растёт непрерывно — на границах и в глубине». А в это время Рудольфа Гесса, заместителя фюрера, приземлившегося в Шотландии, помещают в Тауэр.
— «Мощь растёт», — передразнил Петрович. — Росла, росла, да и выросла до отступления к Москве. Бумага — она всё выдержит. А Гесс… Вот чудак. Полетел мириться с англичанами в одиночку, без приглашения. Думал, его как посланника мира встретят с оркестром, а его — в камеру, как диверсанта. И просидел он там до самой смерти. Вот тебе и «миссия мира». С волками жить — по-волчьи выть, а если ты овца с парашютом, то сиди в Тауэре.
— 1943-й. Соединённые Штаты и Британия обмениваются кодовыми сигналами спецслужб. Начало «особых отношений».
— Обменялись кодами. Это как дать соседу ключи от своей квартиры. Вроде и друзья навек, а потом оказывается, что сосед у тебя в спальне прослушку поставил. Но это я так, гипотетически. История разведок — тёмный лес, и мы в нём не грибники, а просто пеньки.
Послевоенные зигзаги
— 1948-й. Советский Союз официально признаёт Государство Израиль. Первым из великих держав, заметь. 1954-й. Верховный суд Соединённых Штатов объявляет расовую сегрегацию в школах незаконной. 1956-й. Постановление ЦК КПСС и Совмина о призыве молодёжи на ударные стройки Востока и Севера.
Петрович почесал переносицу.
— Признание Израиля Сталиным — вот где историческая загадка, достойная пера Агаты Кристи. «Вождь народов», который через год начнёт борьбу с космополитами, вдруг даёт добро сионистскому проекту. Говорят, хотел насолить англичанам. И насолил. Только вот аукнулось это нам потом, уже в другие времена, но это совсем другая история. Сегрегацию отменили — молодцы. На бумаге. В жизни ещё лет двадцать возили чёрных детей в школы для чёрных. А сейчас возят бедных в школы для бедных. Только ширма поменялась, а суть осталась: кошелёк важнее цвета кожи. А комсомольские путёвки… Романтика! Тайга, комары, вечная мерзлота. Строили города там, где человеку жить не положено по законам биологии. Но «надо, Федя, надо!». Энтузиазм, подкреплённый отсутствием выбора, — великая сила.
Венера, Ра-2, Уотергейт и Чарли
— 1969-й. Автоматическая станция «Венера-6» совершает плавный спуск в адскую атмосферу Утренней звезды. 1970-й. Тур Хейердал отправляется на папирусной лодке «Ра-2» из Марокко в Америку. 1973-й. Сенат Соединённых Штатов начинает Уотергейтские слушания. 1978-й. В Лозанне полиция находит останки Чарли Чаплина, похищенные из могилы одиннадцатью неделями ранее.
Петрович ожидаемо зацепился за последнее.
— Чаплин! Даже мёртвый он устроил балаган. Лежит себе человек в земле, а тут приходят двое идиотов, выкапывают гроб и требуют выкуп. Прямо сюжет для его же немой комедии. Представляю, как он там, в своём небесном кинозале, крутил ус и смеялся. А Хейердал… Плыть через океан на связке камыша! Это надо иметь стальные нервы и полное отсутствие инстинкта самосохранения.
Плыл, чтобы доказать, что древние могли. Доказал. И что? Теперь мы знаем, что из Африки в Америку можно добраться, если ты норвежский сумасшедший с верой в человечество. Уотергейт… Никсон, плёнки, «я не жулик». Классика политического театра. А «Венера-6» просто замолчала в раскалённом аду. Как все мы, пытающиеся понять замыслы начальства.
Конец века и наши дни
— 1990-й. Метеорит «Стерлитамак». Упал в поле, напугал коров. 1995-й. Алмаз «Ди» продан в Женеве за шестнадцать с половиной миллионов долларов. 1997-й. Сэр Пол Маккартни получает три миллиона вопросов по сети за полчаса. 2009-й. Выходит первая версия игры «Майнкрафт». 2021-й. На Галапагоссах рушится Арка Дарвина. Символ эволюции не выдержал эрозии.
Петрович поднялся с лавки, разминая затёкшие ноги.
— Арка Дарвина упала. Камень, который миллионы лет стоял, устал. Алмаз «Ди» — красивый кусок углерода, за который какая-то дура или дурак выложили состояние. Маккартни… Сэр Пол — молодец. Живучий. Три миллиона вопросов, а ответил он на них одним своим существованием: «Я жив, отстаньте». «Майнкрафт»… Это когда люди вместо того, чтобы грядку вскопать или забор починить, строят виртуальные замки из кубиков. Тоже своего рода эволюция, только в обратную сторону — от человека разумного к человеку кликающему. А метеорит — вот единственное честное событие. Взял и упал. Без объявления войны, без налогов и без страховки.
Праздники и вопросы
— И праздники, Петрович, — добавил Егор Кузьмич, складывая блокнот. — День электросвязи. День борьбы с гипертонией. И День промышленного альпиниста. О тех, кто моет окна на высоте птичьего полёта.
Петрович нахлобучил кепку и посмотрел в небо, где медленно плыло одинокое облако.
— Вот я и говорю, — медленно произнёс он, — Арка Дарвина рухнула. Альпинист висит. Капоне сидит. А мы с тобой, Кузьмич, эту скамейку протерли до дыр. И хорошо. Лишь бы солнце в глаза не светило да давление не подскочило. А ответов нет. Пошли, что ли, чай пить? А то от твоих лекций во рту пересохло, как в Сахаре в 1215 году.
Егор Кузьмич улыбнулся, пряча блокнот в карман старого, но опрятного пиджака. Запах сирени медленно растворялся в сумерках, и только тень вяза, словно стрелка невидимых часов, ползла по пустой скамье.
Приглашаем вас продолжить разговор в нашем уютном уголке Дзена!
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые встречи на скамейке под вязом! Делитесь этой статьёй с друзьями — пусть они тоже узнают, чем знаменито семнадцатое мая. Обсуждайте события в комментариях: чья версия вам ближе — оптимиста Кузьмича или скептика Петровича? И не забудьте поставить лайк, если вам понравилась наша прогулка по истории.
Ваша поддержка — лучшее угощение для двух закадычных историков!