Он писал о свободе. Воспевал вольность, проклинал тиранию, мечтал о том дне, когда «народы, распри позабыв, в великую семью соединятся». А потом садился за стол и писал письмо управляющему — с распоряжениями о своих крепостных.
Александр Сергеевич Пушкин — «солнце русской поэзии», гений, национальная гордость. Но был и другой Пушкин. Помещик. Владелец живых душ. Человек, который в одном письме рассуждал о достоинстве человека, а в другом — торговался за оброк с крестьян.
Так каким же барином был Пушкин на самом деле?
Помещиком Пушкин стал не по своей воле. В 1831 году, перед женитьбой на Наталье Николаевне Гончаровой, отец выделил ему часть сельца Кистенёво в Нижегородской губернии — около двухсот крепостных душ. Пушкину было тридцать два года. До этого он жил на литературные гонорары, долги и отцовское содержание. Имение стало не подарком, а обузой.
Поэт не рвался управлять хозяйством. Болдино и Кистенёво находились далеко от Петербурга, и делами занимались управляющие. Но Пушкин получал от них отчёты, давал указания и — это важно — закладывал крестьян. То есть брал деньги под залог живых людей. Для эпохи это было обычной практикой. Для нас — страшной.
Деньги были нужны постоянно. Долги Пушкина к моменту его гибели составили около ста тридцати восьми тысяч рублей — сумма колоссальная. Крепостные были для него не только людьми, но и финансовым активом. Он мог сочувствовать им — и одновременно рассматривать как обеспечение займа.
А ведь были в его жизни крепостные, которых он любил по-настоящему.
Арина Родионовна. Няня. Та самая, которой посвящены строки, знакомые каждому со школы. Она принадлежала семье Ганнибалов — предков Пушкина по материнской линии. Была крепостной от рождения до смерти. И при этом — самым близким человеком для поэта в годы Михайловской ссылки.
Два года — с 1824 по 1826 — Пушкин провёл в Михайловском, фактически под домашним арестом. Глушь. Одиночество. Зимние вечера, которые тянулись без конца. Арина Родионовна рассказывала ему сказки, пела народные песни, была рядом. Он записывал за ней сюжеты, которые потом превращались в стихи и прозу.
«Подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя» — это о ней. О крепостной женщине, которая не умела читать, но знала наизусть больше историй, чем иной профессор словесности.
И вот парадокс: Пушкин искренне любил Арину Родионовну. Но ни разу не попытался дать ей вольную. Она умерла крепостной в 1828 году, в Петербурге, в доме сестры поэта. Пушкин узнал о её смерти с опозданием. Судя по воспоминаниям современников, переживал. Но освободить при жизни — не освободил.
Почему? Не думал об этом? Считал, что ей и так хорошо? Или просто — жил внутри системы, которая делала такие вещи нормой?
Однозначного ответа нет. Одни исследователи полагают, что Пушкин искренне не видел в этом проблемы — таковы были нравы эпохи. Другие обращают внимание: человек, который писал об освобождении, мог бы начать с тех, кто рядом.
Была и другая история — куда более неоднозначная.
Ольга Калашникова, дочь управляющего в Михайловском. Крепостная девушка, с которой у Пушкина сложились близкие отношения во время ссылки. Подробности этой связи известны из писем поэта к друзьям — он упоминал о ней довольно откровенно.
Историк Викентий Вересаев в книге «Пушкин в жизни» приводит фрагменты этой переписки. Пушкин писал о связи с Ольгой как о чём-то обыденном. Без стыда, без рефлексии. Потому что для помещика его времени близость с крепостной была именно обыденностью. Не скандалом, не грехом — привычкой.
Но можно ли говорить о согласии, когда один человек владеет другим? Когда отказ невозможен в принципе? Современные исследователи ставят этот вопрос всё чаще. И ответ каждый раз получается неудобным.
Пушкин впоследствии помогал Ольге — содействовал её замужеству, давал деньги. Забота? Безусловно. Но забота в рамках системы, где сам факт выбора у крепостной отсутствовал.
В письмах к управляющим Пушкин бывал разным.
Иногда — деловитым и жёстким. Требовал оброк, следил за доходами, ругал за нерадивость. В одном из писем к управляющему Пенковскому в Болдино он распоряжался хозяйственными делами тоном человека, привыкшего отдавать приказы.
Иногда — равнодушным. Крестьяне жаловались на неурожай, на нехватку хлеба. Пушкин отвечал коротко: денег нет, разбирайтесь сами. Не со зла. Просто — своих проблем хватало.
А иногда в его строках проскальзывало нечто другое. В стихах, в прозе, в заметках — понимание ужаса крепостного права. В «Дубровском» и «Капитанской дочке» крестьяне показаны как живые люди со своей правдой. В «Истории Пугачёва» Пушкин подробно описывал крестьянский бунт — и явно понимал его причины. В «Деревне» прямо писал о «барстве диком» и «рабстве тощем».
Он видел систему. Видел её уродство. Но жил внутри неё — и пользовался тем, что она давала.
Около двухсот душ в Кистенёво. Около восьмидесяти — в Михайловском с окрестными деревнями. Почти триста человек, чья жизнь так или иначе зависела от решений поэта.
Бил ли он крестьян? Документальных свидетельств нет. Морил голодом? Нет. Продавал семьи порознь, как делали иные помещики? Тоже нет. По меркам своего времени Пушкин был помещиком скорее мягким — или, точнее, безразличным. Хозяйство его не интересовало. Он хотел писать, а не считать мешки с зерном.
Но вот что важно: безразличие — это тоже выбор. Когда ты владеешь людьми и тебе всё равно, как они живут, — это не мягкость. Это просто другая форма несвободы.
Биограф Юрий Лотман писал, что Пушкин тяготился положением помещика. Что оно противоречило его взглядам. Но противоречие так и осталось неразрешённым. Поэт не отпустил ни одного крепостного. Не стал помещиком-реформатором, как некоторые его современники. Не превратил идеи в поступки.
Пушкин прожил тридцать семь лет. За это время он создал русскую литературу — в том виде, в каком мы её знаем. Но он так и не смог — или не захотел — выйти за границы того мира, в котором родился.
Он воспевал свободу пером. А в жизни оставался частью системы, которая свободу отрицала.
И это, пожалуй, самая честная характеристика. Не «жестокий барин». Не «добрый хозяин». А человек, который знал, что крепостное право — зло. И ничего с этим не сделал.
Что скажете? Можно ли судить человека прошлого по меркам нашего времени? Или Пушкин и для своей эпохи мог бы сделать больше?