Пока вы думаете, что наблюдаете реальность, разум воображает, какой она могла бы быть, — и подсовывает вам эти «факты». Автор книги демонстрирует, как работает мозг, опираясь на свежие данные нейронаук и экспериментов
Об авторе: Дэниел Йон — экспериментальный психолог из Университета Биркбека, где он изучает, как мозг строит модели нас самих и окружающего мира и как эти модели формируют наше восприятие, действия и решения.
«РБК Тренды» публикуют главу из книги «За секунду до. Как мозг конструирует будущее, которое становится настоящим». Материал подготовлен в коллаборации с издательством МИФ.
Как познать свой ум
Нравится РБК? Главные новости дня, эксклюзивы и аналитика ждут вас:
на радио
в подписке
в Max
в Telegram
в приложениях для Android или iOS
Упущенная Нобелевская премия
В 2008 году Роджер Тсиен, Мартин Чалфи и Осаму Симомура получили сообщение, о котором мечтает любой ученый. Королевская академия наук Швеции решила, что это трио получит Нобелевскую премию по химии. Их пригласили в Стокгольм на пышный церемониальный банкет (туда, конечно, нужно приходить в парадной одежде), где король Швеции вручил им награду: диплом, золотую медаль и их долю от денежной премии в $1,4 млн.
Но хотя, конечно, они очень обрадовались, получив величайшую почесть в науке, их сильно тяготила одна мысль.
На сцене рядом с ними должен был стоять четвертый человек. Тсиен, Чалфи и Симомура получили Нобелевскую премию за новаторские исследования зеленого флуоресцентного белка (ЗФБ). Он содержится в организмах некоторых медуз, которые светятся в темноте, когда на них падает свет с определенной длиной волны. Изобретательные ученые, однако, обнаружили, что если искусственно имплантировать этот белок в тела и ткани других животных, они смогут в буквальном смысле подсветить внутреннее строение крохотных клеток. Их инновация получила широчайшее применение в молекулярной биологии. Но это было не только их изобретение.
Еще в 1990-х американскому молекулярному биологу Дугласу Прэшеру пришла в голову провидческая идея — извлечь этот флуоресцентный белок из медузы и использовать его как инструмент для визуализации биологических структур на микроскопическом уровне. И он сумел сделать первый шаг в этом направлении: первым успешно клонировал ген, отвечающий за выработку светящегося в темноте белка. Но Прэшеру не повезло. Средства на исследования заканчивались, и он не смог найти поддержки ни в одном институте. В конце концов он решил, что надежды стать успешным ученым у него больше нет. Он передал свои данные о работе с геном своим коллегам, Тсиену и Чалфи, и бросил академическую науку. Когда коллегам позвонили и сообщили, что они выиграли Нобелевскую премию за открытия, основанные на его идеях, Прэшер работал водителем в автосалоне Toyota в Алабаме.
К чести Тсиена и Чалфи, они никогда не умалчивали о важнейшем вкладе Прэшера в их открытия, связанные с ЗФБ. Они даже оплатили Прэшеру и его жене самолет до Стокгольма, чтобы те посетили церемонию вручения Нобелевской премии.
История Прэшера — лишь один из множества примеров «эффекта Матфея». Ученые называют так различные ситуации, где ранний успех порождает новые успехи, а раннюю неудачу преодолеть нелегко. Эффект этот проявляется во многих областях. Например, одно исследование показало, что книги, которым повезло попасть в список бестселлеров New York Times, переживают еще один скачок продаж после попадания в этот список. Но один из наиболее хорошо изученных примеров эффекта Матфея описали в области научного финансирования.
Как хорошо известно Дугласу Прэшеру и многим другим, от того, сумеет ли человек найти финансирование, во многом зависит его дальнейший путь. И ученых, естественно, заинтересовало, как ранние успехи или неудачи в привлечении финансирования влияют на траекторию научной карьеры.
Одно из исследований было посвящено грантам, выдаваемым Нидерландским исследовательским советом. Кто-то из его членов не без юмора назвал три главные схемы финансирования грантами «Veni», «Vidi» и «Vici» — по знаменитому изречению Юлия Цезаря «Пришел, увидел, победил». Первый, «Veni», выдается совсем молодым ученым, только-только защитившим диссертации, и на эти средства они организуют свой первый независимый проект.
Подобные научные гранты обычно присуждают, ранжируя соискателей и их предложения от лучших к худшим. Спонсор подсчитывает, сколько средств может выдать, и распределяет деньги среди лучших соискателей в списке. Такой подход гарантирует, что самые сильные ученые практически в любом случае получат финансирование; при этом многие высококачественные идеи финансирования не получат. И, что еще важнее, это значит, что некоторые ученые получат финансирование, а другие, того же уровня, — нет. Да, специалист, который идет первым в списке из сотни соискателей, наверняка намного лучше, чем тот, кто идет последним; но, скорее всего, большой разницы между восемнадцатым и девятнадцатым или девятнадцатым и двадцатым кандидатами нет. Однако если спонсоры решают, что в этом году у них есть деньги всего на девятнадцать грантов, две из трех идей получат финансирование, а одна нет — из-за превратности судьбы.
В 2018 году исследователи рассмотрели судьбы этих «середнячков» — ученых, которые сумели получить грант, и тех, кого в последний момент постигла неудача. Они решили узнать, какое дальнейшее финансирование было предоставлено ученым, получившим и не получившим первый грант несколько лет назад. Во всей выборке наблюдался ярко выраженный эффект Матфея. Восемь лет спустя ученые, выигравшие грант с первой же заявки, получили в среднем еще €300 тыс. от Нидерландского исследовательского совета и других спонсоров, а те, чья первая заявка не выиграла, — лишь около €120 тыс. На старте потенциал обеих групп оценивался примерно одинаково, но те, кто добились успеха на раннем этапе, в течение карьеры сумели привлечь более чем вдвое больше средств, чем те, кому это не удалось.
Откуда берутся эти преимущества? Оказывается, настоящей причиной этого эффекта стало то, как успехи и неудачи влияют на наши представления о себе. Наша уверенность в себе растет или снижается в зависимости от того, победили мы или проиграли, а эти установки, в свою очередь, определяют, попытаемся ли мы попробовать снова или — как Прэшер — решим, что пора все бросать.
В самом деле, в данных есть определенные признаки того, что разрыв между победителями и проигравшими на раннем этапе отчасти обусловлен поведением последних: те, кто не получил первый грант, с меньшей вероятностью снова обратятся за финансированием. Но когда исследователи сосредоточили внимание на упрямых проигравших — тех, кто не утратил веру в себя и продолжил подавать заявки, — эффект Матфея снизился.
Откуда берутся эти представления о себе? Почему одни из нас упорствуют перед лицом неудач и отказов, а другие — такие как Прэшер — не видят собственного таланта, даже если их идеи достойны Нобелевской премии?
В предыдущей главе мы говорили о том, как запертые в наших черепах ученые залезают в чужие головы: ориентируются в чужих невидимых умах, создают теории и модели, чтобы предполагать и предсказывать, как будут разворачиваться мысли и чувства других. Именно с помощью этих теорий наш мозг может читать чужие мысли.
Но ему требуются теории не только для того, чтобы читать чужие мысли. Нам нужна теория и для того, чтобы читать собственные мысли. Мы не можем напрямую заглянуть в умы других — но и во внутренние механизмы нашего собственного разума тоже. Интроспекция дает нам лишь мимолетный взгляд на умственные процессы, происходящие под поверхностью. Так понять себя куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.
Зачем нужны психологи?
Вопрос звучит дискуссионно. Один из профессиональных рисков, с которым сталкиваются психологи, состоит в том, что людям может очень не нравиться, когда вы им говорите, что человеческий разум работает определенным образом, а они уверены, что это совсем не так. Подозреваю, что с подобными затруднениями сталкиваются только те из нас, кто работает с разумом и мозгом. Готов поспорить, что к микробиологам или астрофизикам на вечеринках не пристают незнакомые люди, чтобы изложить свои интуитивные теории о том, как устроены бактерии или галактики.
Разница, конечно, в том, что большинство из нас на самом деле не знает ничего о микробах или галактиках, рибосомах или горных породах, зато каждый видел работу разума и мозга изнутри. Все мы считаем, что хорошо знакомы со своим разумом и его деятельностью. Нам кажется, что, субъективно размышляя о нем, мы более-менее неплохо понимаем, что происходит в нашей голове.
Если бы такая интроспекция давала идеальную картину работы мозга, то люди вроде меня лишились бы работы. Центральная предпосылка психологической науки состоит в том, что мы не можем понять, как работают наши умы, просто задумавшись об этом. Нам необходимы другие инструменты, чтобы понять, как мы устроены.
При желании эту идею можно отследить вплоть до мыслителей вроде Зигмунда Фрейда. Психоаналитики (в их числе и Фрейд) не пользуются особым уважением в современной психологической нейробиологии — отчасти потому, что их идеи были слишком расплывчатыми, чтобы проверить их научно, отчасти потому, что в них слишком много говорится о сексе (а ученые в целом скорее ханжи).
Но все же Фрейду и другим психоаналитикам надо отдать должное: они выдвинули важнейшую идею, которая до сих пор формирует мышление во всех науках о разуме. Психоаналитики твердо верили, что многое в разуме происходит ниже уровня сознания — и, соответственно, в глубине наших умов таятся гроты и пещеры, до которых невозможно добраться с помощью сознательных размышлений. Картина, которую мы видим, будучи в сознании, неполна.
У психологов есть несколько способов доказать, что наши субъективные впечатления отнюдь не непогрешимы. Хороший пример — то, что они называют «субъективной инфляцией сознания». Попробуйте отвести взгляд от книги и сфокусировать его на каком-нибудь далеком предмете. Что вы видите уголком глаза? Большинству из нас кажется, что мы видим предметы периферийным зрением, но это не так. Когда люди проходят реальное тестирование, где проверяется, что они видят под таким экстремальным углом, результаты выходят абсолютно безнадежными. Объективно говоря, мы ничего не видим уголком глаза, но мозг субъективно «увеличивает» визуальный образ, создавая впечатление, что мы замечаем детали, которых видеть не можем.
Другая интроспективная иллюзия, более когнитивного толка, возникает, когда людей спрашивают, как бы они поступили в ситуациях с моральными дилеммами. Например, ученый может спросить вас, как бы вы действовали в гипотетическом сценарии, когда вам дают 20 фунтов стерлингов, но вы можете потратить часть этих денег, чтобы спасти незнакомца от болезненного удара током. За каждый фунт, что вы оставите себе, его один раз ударят током. Как вы думаете, сколько денег вы оставите себе? Сколько раз позволите ударить его током? Когда люди отвечают на этот вопрос в качестве мысленного эксперимента, они предполагают, что отдадут большую часть денег — допустим, 10% оставят себе, но остальные потратят, чтобы спасти незнакомца от ударов током. Но если люди оказываются в такой ситуации, все происходит совсем иначе. В реальности они оставляют большую часть денег (примерно 60%) себе и сравнительно равнодушно взирают на то, как незнакомца бьют током.
Эти эксперименты сильно различаются, но оба показывают, как интроспекция может нас обманывать — создавать субъективное впечатление того, как работает наш ум, которое отрывает нас от реальности. Но как наш мозг в принципе думает о себе? И почему картина нашего разума, которую он отражает, отличается от базовой истины?
Актер и критик
«Отражение» — пожалуй, слишком пассивное слово для описания того, что на самом деле представляет собой интроспекция. Психологи и нейробиологи, которые интересуются ею, редко используют сам этот термин — возможно, потому, что он заставляет нас представить мягкое кресло философа, а не спартанскую обстановку научной лаборатории. Сейчас ученые, исследующие, как мы сознательно наблюдаем за собственным разумом, предпочитают говорить, что предметом их интересов стала «метакогниция» — буквально «знание о знании» или «мысли о мыслях».
Если восприятие — процесс репрезентации мира вне нашей головы, то метакогниция — репрезентация мира внутри нее. И, хотя восприятие внешнего и внутреннего мира на первый взгляд могут показаться очень разными процессами, проблемы, связанные с обоими, на самом деле схожи.
Представьте себе актера, играющего роль на сцене, и критика, смотрящего на него из зала. Актер обладает конкретным функционалом: по требованию сценария он может заставить нас смеяться или плакать — или продвигать сюжет из точки А в точку Б. У критика тоже есть функция: наблюдать за актером и смотреть, насколько активно зрители хватаются за бока от хохота, или проливают слезы, или насколько хорошо актер поддерживает действие.
Актер и критик формируют так называемую петлю контроля. Первый, естественно, играет ведущую роль: если все актеры останутся дома, не будет спектакля, который можно критиковать. Но когда актер и критик взаимодействуют правильно, спектакли улучшаются. Если критик в рецензиях верно описывает, что у актера получается хорошо, а что плохо, последний сможет в следующем спектакле улучшить свою игру.
В театрах актер и критик — разные люди с отдельными разумами, но точно такие же петли контроля работают и внутри одного мозга. Представьте, что различные части вашего когнитивного аппарата — восприятие, язык, социальные навыки и т. д. — это труппа актеров, каждый из которых играет свою роль. Но еще в вашем мозге живет метакогнитивный критик, который следит за тем, как играют актеры.
Нейробиологи, которые ищут, в какой области мозга обитает этот критик (или критики), выдвинули несколько возможных гипотез. Но самые перспективные кандидаты, найденные в последние годы, живут в префронтальной коре — там находится целое скопление областей мозга, которые комментируют то, чем занимаются другие нейронные системы.
Критик в лобной доле создает субъективное чувство уверенности в вашем разуме. Уверенность, которую вы чувствуете в отношении данного перцепта, или воспоминания, или мысли, или решения, вырабатывается благодаря «рецензиям» вашего внутреннего критика. «Я правда это вижу?» «Я уверен, что это произошло?» «Правильный ли выбор я сделала?» Эти субъективные интроспективные чувства порождаются критиком из префронтальной коры. А зависят ваши чувства от того, что видит критик. Вы ощущаете себя увереннее, когда он говорит, что часть вашего разума работает хорошо — например, зрение четкое, память ясная, — и менее уверенно, если он заявляет, что ваш ум работает плохо (например, зрение тускнеет, память расплывчатая).
Шум в голове
Когда я описываю префронтальную кору как метакогнитивного критика, следящего за тем, что происходит в уме, — это просто метафора. Участки префронтальной коры не могут в буквальном смысле «видеть», что делают другие области мозга, и если рассуждать в подобных терминах, мы только еще больше все запутаем. В самом деле, психологи и нейробиологи часто беспокоятся из-за «заблуждения гомункула» — представления, что в нашей голове живет человечек, наблюдающим за всем, что происходит в мозге. Проблема тут такая: если всерьез считать, что в нашей голове живет такой человечек и наш воспринимаемый опыт — отражение того, что он видит, то придется также предположить, что в его голове живет еще более маленький человечек, который наблюдает за работой его мозга, и так далее. В результате мы получим бесконечную последовательность «матрешек», которая никак не объяснит нам, как реально работает сознательная рефлексия.
Нейробиологи долго думали, как избежать ловушки гомункула и избавиться от метафорического человечка, — и о том, какие вычисления, происходящие в той же префронтальной коре, делают интроспекцию возможной.
Хотя у этих областей нет реальных глаз, которыми они видят происходящее в других мозговых сетях, они получают сигналы из участков, находящихся ниже в иерархии, которые помогают им понять, насколько все хорошо с восприятием, мыслями и действиями. Одна из важнейших частей информации, которую высшие отделы мозга считывают из нижних, — вариативность или четкость их активности.
Вы можете представить себе, что информация в мозге хранится в распределенных паттернах мозговой активности и закодирована в целых популяциях нейронов. Например, то, что вы видите сейчас, — отражение паттерна активности популяции нейронов, составляющих вашу зрительную кору. Они настроены на разные возможные картинки: например, одним нравятся печатные страницы, заполненные текстом, другим — лица, или зонтики, или стулья. Когда вы читаете эту страницу, нейроны, настроенные на рассматривание текста, будут работать активнее всего. Пик приходится на эту популяцию — «страничные» нейроны зрительной коры. И он олицетворяет наилучшую гипотезу мозга о том, что вы сейчас видите.
Высшая точка этого нейронного ландшафта — лучшая гипотеза — очень важна. Но не менее значима и широкая вариативность. Каждая область мозга напоминает парламент. Пиковая активность в ней говорит вам, за какую возможность «проголосовало» большинство нейронов. Если наиболее активны те участки зрительной коры, которые отвечают за восприятие печатных страниц, «нейронная ассамблея» решит, что вы, скорее всего, смотрите на страницу книги, а не на что-то еще. Но вариативность в активности этой ассамблеи говорит нам, насколько легко было выиграно это голосование и насколько сильны разногласия между разными кандидатами.
Если паттерны активности недвусмысленны — небольшое число нейронов говорит общим громким голосом, а все остальные молчат, — то можно сказать, что за лучшую гипотезу проголосовали единогласно. Но если паттерны более «шумны» — другие нейроны тоже борются за внимание, — вполне возможно, что победа в нейронном голосовании была одержана благодаря долям процента. И когда паттерны активности более вариативны или шумны, можно сказать, что и сами области мозга не полностью уверены, верна ли та гипотеза, за которую они проголосовали.
Меняющиеся паттерны вариативности и шума — как раз то, к чему может прислушиваться метакогнитивный критик. Хотя префронтальная кора не может в буквальном смысле видеть, что происходит в остальных частях мозга, она способна отслеживать, насколько четки или шумны паттерны в разных областях: расходятся ли нейроны во мнении или более-менее едины. И именно слушание этого шума помогает префронтальным участкам вырабатывать субъективное чувство уверенности.
Изящное исследование Лауры Гертс непосредственно проиллюстрировало эту связь между нейронным шумом и субъективной уверенностью. Ученые поместили участников эксперимента в МРТ-сканер, где те принимали перцептуальные решения об изображениях на экране. В это время Гертс с коллегами использовали нейронные декодеры, чтобы считать паттерны со зрительной коры участников и получить объективное представление, насколько шумными или четкими были паттерны.
Ключевым результатом стало то, что субъективная уверенность людей в их визуальных перцептах заметно коррелировала с шумом в зрительной системе. Когда в зрительной коре наблюдалось объективно больше шума, участники были менее уверены в том, что видят, а когда паттерны в зрительной коре оказывались четкими и ясными, они были увереннее. Похоже, причина была в том, что ряд участков мозга — в том числе префронтальная кора — прислушивались к шуму на нижних уровнях, создавая чувство уверенности или сомнения в зависимости от того, какие процессы там происходили.
Хотя интроспективное наблюдение ограничено пределами черепа, метакогнитивные центры мозга сталкиваются с такими же трудностями, как и критик, который смотрит на выступление актера на сцене. Этот специалист не всезнающ: его поле зрения ограничено местоположением в зале. Где бы он ни сидел, он обязательно упустит или неправильно поймет какую-нибудь деталь выступления. Иногда это может стать причиной неверных оценок. Как знают все хорошие актеры, критик не всегда прав.
Поле зрения метакогнитивного критика, наблюдающего за «выступлением» вашего ума, тоже ограничено. Со своего места он может видеть только ограниченный набор подробностей. И, как и в случае с внешним миром, восприятие внутреннего тоже искажается неоднозначностью и шумом. Сенсорные сигналы из окружения — например, свет в глазах или звук в ушах — становятся неопределенными или неоднозначными, когда их источник искажен (например, если вокруг вас темнота либо туман или фоновый шум заглушает то, что вы пытаетесь услышать). Сигналы, передающиеся внутри мозга — от сетей нижнего уровня к высшему метакогнитивному, — тоже страдают от неоднозначности. Нечеткость работы наших неидеальных нейронных машин создает внутренний туман, который мешает нашим попыткам самовосприятия: критик как будто смотрит спектакль, во время которого непредсказуемо выключается свет или звук.
Да, метакогнитивные области префронтальной коры находятся на очень высоком уровне иерархии мозга. Тут есть и преимущества: эти области мозга собирают вместе сигналы от большого количества разнообразных участков, поэтому критик получает взгляд на всех «актеров» вашего разума одновременно.
Но у высокого положения есть и недостатки. Мелкие детали «на земле» скрадываются. Информация, которая доходит до высших уровней мозга, сначала проходит сквозь несколько слоев посредников. Каждый шаг передачи неидеален и уязвим для шумов. Словно в игре «испорченный телефон», нейронные станции на самом верху, близко к концу линии, могут получить искаженную картину, мало похожую на исходное сообщение.
Следовательно, мы часто не уверены в том, насколько неуверенными должны быть. Наши оценки четкости сами по себе довольно нечеткие, а сигналы с нижних уровней искажаются на каждом этапе. Как мозгу смотреть внутрь себя, если он так близорук?
Оказывается, что, как и в случае с попытками осмыслить неоднозначный внешний мир, мозг решает эту проблему как ученый. Метакогнитивные центры формируют теорию — в данном случае не о внешнем мире, а о внутреннем: насколько хорошо работают отдельные части разума и какова вероятность того, что они «откажут». Формирование подобных априорных установок помогает нам преодолеть неизбежную неоднозначность, от которой страдает самовосприятие. Но, как мы увидим, восприятие себя сквозь призму подобных моделей может сделать нас уязвимыми к иллюзиям интроспекции — мозг начнет вводить нас в заблуждение по поводу того, каковы мы на самом деле.
Филосопауза
Цикл жизни ученого — одно из самых странных чудес природы. Окукливающийся докторант заворачивается в кокон своей диссертации и появляется уже зрелым и полностью сформировавшимся после нескольких лет тяжкого труда. (А что именно вылезает из куколки — бабочка или моль, — зависит от того, как прошли эксперименты.) Наблюдать за первыми попытками свежевылупившихся ученых взлететь — сплошное удовольствие, но, когда они приближаются к закату своей карьеры, с ними происходит что-то странное: они меняются.
По образцу менопаузы ученые назвали эту перемену на позднем этапе жизни «филосопаузой». В ее начале когда-то непреклонные и хладнокровные рационалисты начинают делать смелые заявления о глубоких и тернистых философских вопросах, находящихся далеко за пределами их области знаний. Условно говоря, физик-теоретик, который когда-то размышлял о тонкостях квантовой механики, начинает перед пенсией создавать новые теории работы сознания. Или, скажем, нейрофизиолог, всю свою карьеру посвятивший тщательному измерению отдельных клеток в мозгах животных, начинает писать книги о древних вопросах эстетики, красоты и истины.
Молодые ученые могут не без испуга смотреть на то, как из-за филосопаузы меняется характер старших коллег; но, возможно, такая судьба ожидает нас всех. К тому же тут есть и положительная сторона: благодаря филосопаузе вероятность того, что вы сможете завести интересный, свободный разговор со «взбрыкнувшим» пенсионером, куда выше, чем с осторожным молодым выскочкой вроде меня.
Можно было бы подумать, что интеллектуальный фристайл, характерный для филосопаузы, — изъян в метакогниции: эксперты-эрудиты, великолепно освоившие одну область науки, путают свой опыт в ней с талантом в другой. Если вы достаточно умны, чтобы работать над чем-то сложным вроде нейробиологии или физики, неужели вам будет трудно освоить что-то простое вроде сознания или красоты? Как выразился Ницше, «когда человек становится мастером в каком-либо деле, то обыкновенно именно в силу этого он остается полнейшим кропателем в большинстве других дел; но он судит совершенно иначе… Таково зло, отравляющее общение с большинством людей».
Но если отвлечься от «токсичного» общения — действительно ли интеллектуальная самоуверенность светила науки, лезущего в незнакомую отрасль, иррациональна? Да, физик, который считает, что сможет одним махом решить вопросы сознания, чуть-чуть напрягши свой могучий интеллект, ошибается, решив, что его талант в одной области может быть легко применен и в другой. Но, возможно, именно такую ошибку он и должен делать?
Мы думаем, что в идеальном случае, поднося зеркало к своим способностям и навыкам, видим идеально правильную картину. Но в реальности интроспекция неоднозначна и неточна. Когда мозг смотрит на себя, он не может получить четкой и полной картины.
Чтобы осмыслить расплывчатые образы — результат саморефлексии, — мозгу необходима теория себя: набор прогнозов, которые олицетворяют наши ожидания по поводу наших достоинств и недостатков, умений и изъянов. Проще говоря, мы формируем установки: где нас ждет успех, а где провал.
Метакогнитивное чувство успеха, похоже, играет ключевую роль в формировании этих установок — особенно в мире, где настоящая обратная связь либо ненадежна, либо отсутствует вовсе. Мы можем считать, что внутренние метакогнитивные критики — которые в каждый момент дают нам чувство уверенности или неуверенности в том, что мы делаем, — хорошо умеют формировать глобальные мнения о наших способностях. Сиюминутная уверенность дает нам понять, можно ли считать тот или иной перцепт, память или решение надежными или неверными, и если эти сиюминутные чувства задерживаются надолго, они помогают нам сформировать мнение о том, надежны ли наше зрение, память или умение принимать решения в целом.
С научной точки зрения превращение этой сиюминутной уверенности в глобальные мнения рассмотрела Марион Руо, метакогнитивный нейробиолог. Она изложила мне свои новейшие идеи, когда меня — вот везение — направили приглашенным научным сотрудником в Париж. (Мне очень хотелось нарисовать атмосферную картинку и рассказать, что мы встретились в прокуренном кафе на бульваре Сен-Жермен, но на самом деле мы общались в основном в ее кабинете в Парижском институте мозга, где она сейчас работает постоянно и где курение строго запрещено.)
В своих исследованиях Марион показала, что чувство уверенности помогает людям осознать свои умения в целом. Например, она обнаружила, что люди используют свое чувство уверенности, возникающее в последовательных эпизодах, чтобы определить, какие задачи они скорее всего выполнят успешно. Подключив участников экспериментов к системе визуализации мозга, Марион с коллегами смогли вдобавок определить, где в мозге кодируется сиюминутное чувство уверенности, а где общее чувство уверенности в себе. Для сиюминутной уверенности мозг использует целый набор разных областей, в том числе префронтальную кору, уже знакомую нам как обиталище метакогнитивного критика, который комментирует, насколько хорошо работают те или иные когнитивные процессы в данный момент. А вот более глобальные мнения и установки — например, ваша вера в то, что вы в целом хорошо (или плохо) справляетесь с задачей, — хранятся, похоже, в конкретном отделе мозга — полосатом теле. Эти данные можно интерпретировать так: полосатое тело запоминает сиюминутные оценки уверенности и размещает их на долгосрочной временной шкале — сохраняет ожидания, которые способны помочь нам предсказать, когда наш ум добьется успеха, а когда потерпит неудачу.
Конечно, весь смысл формирования глобальной установки в том, чтобы делать не только сиюминутные обобщения. Если вы считаете, что у вас хорошее зрение или плохая память, это полезно, поскольку такое мнение позволит вам предсказать свою успешность во множестве разных ситуаций. Но насколько глобальными должны быть метакогнитивные прогнозы?
В детстве родители, возможно, говорили вам, что у всех есть к чему-то талант. К сожалению, они ошибались. Еще больше века назад психологи обнаружили явление, которое назвали «положительным многообразием». Если вы дадите группе людей набор тестов, проверяющих различные умственные навыки, в большинстве случаев результаты будут коррелировать между собой. Да, некоторые из нас в самом деле обладают поразительным талантом в одной области и безнадежны во всех других. Но в целом явление положительного многообразия означает, что люди, хорошо умеющие делать одно, обычно хорошо умеют и другое. Открытие положительного многообразия, помимо прочего, привели ученых к концепции «общего интеллекта» — гипотезе о существовании некоего глубинного фактора, на котором основаны все когнитивные способности и благодаря которому одни люди умнее других.
Если знать о положительном многообразии, формирование глобальных мнений о том, на что разум способен, а на что нет, кажется вполне логичным. Если когнитивные способности в целом коррелируют между собой, то хорошие навыки в одной области действительно доказывают, что вы можете что-то уметь в другой сфере. Но, хотя в самом общем случае это верно, пример филосопаузы показывает нам, что подобные глобальные установки могут и вводить в заблуждение. Мы не должны думать, что льстивая самоуверенность порождается иррациональным нарциссизмом. Она — всего лишь следствие вполне логичного осмысления наших прошлых успехов и проецирования их на успехи в будущем.
Внутренний метакогнитивный критик почетного профессора может считать — причем совершенно верно, — что он исключительно талантливый ученый. Учитывая явление положительного многообразия, эта уверенность вполне рациональным образом превращается в глобальную уверенность в своих когнитивных способностях. А это, в свою очередь, формирует ожидание, что вы сможете решить другие задачи — допустим, проблему сознания или красоты, — не потому, что эти задачи необычно легки, а потому, что вы потрясающе одарены.
Это мнение может оказаться неверным, но оно формируется рациональным когнитивным процессом, который пытается использовать прошлые метакогнитивные оценки, чтобы спрогнозировать, чего вы сможете добиться в будущем. Подобное самомоделирование может иметь и более масштабные последствия. Если модель верна, то прошлые успехи рождают ожидания, что нас ждет успех и в будущем, — и, возможно, подталкивают нас к излишней уверенности в своих способностях. Если вы понимаете физику элементарных частиц, почему вы не сможете разобраться в сознании? Если вы мегазвезда реалити-шоу, почему вы не сможете стать 45-м президентом США? Это что, так сложно?
Если модель верна, мы точно так же можем формировать и внутренние мнения, которые делают нас менее уверенными в себе. Трудности или неудачи порой заставляют нас поверить, что мы некомпетентны, даже если проблемы возникли из-за прискорбных вывертов судьбы, а не потому, что мы на самом деле бездарны.
Негативные установки порой особенно пагубны, поскольку могут убедить нас, что бесполезно даже пытаться. Ключевая идея исследований Марион Руо состоит в том, что глобальное чувство уверенности определяет, какие цели мы преследуем. Если мы уверены, что сможем чего-то достичь, приложение усилий будет рациональным решением. Но когда наша уверенность в себе низка, а умения кажутся недостаточными, логичнее посвятить усилия чему-то еще.
И мы снова возвращаемся в мир эффекта Матфея и конкретных его примеров вроде Дугласа Прэшера, о котором говорили в начале главы. В зависимости от ранних успехов или неудач формируются наши теории о себе, а они, в свою очередь, влияют на наше самовосприятие.
Прэшер, очевидно, был талантливым ученым: он заложил фундамент для открытий, за которые дали Нобелевскую премию. Но сейчас, когда мы уже знаем, насколько на самом деле сложна интроспекция, нам легче понять, что собственный талант порой нелегко увидеть изнутри. Когда нас преследуют неудачи — например, не удается получить необходимое финансирование, — у нас формируется пессимистичная модель себя. А потом мы начинаем смотреть на себя только через этот фильтр, из-за чего оставляем все попытки.
Отступив на шаг, мы увидим, как эта связь между самомоделированием и преследованием целей может превратиться в петлю отрицательной обратной связи. Трудности на ранних этапах приводят к формированию негативного представления о наших способностях. Эти модели, в свою очередь, не позволяют нам преследовать цели, которые кажутся безнадежными. Но из-за этого мы отказываемся от возможностей, которые могут ждать за углом, и не получаем контрпримеров, которые поставят под сомнение наш негативный образ себя. Пессимистическое пророчество оказывается самосбывающимся.
Можно предположить, что это особенно важно для понимания некоторых аспектов душевных болезней, при которых представления о себе начинают ломаться. Например, в нескольких исследованиях симптомы депрессии связывали с необычно низкой уверенностью в себе. Оказалось, что в ряде простых психологических заданий — например, таких, где нужно найти что-то на изображении или понять, какие фигуры ассоциируются с наградами, — у людей с более сильными симптомами депрессии ниже субъективная уверенность в себе. И, что важнее, эффект сохраняется, даже если участники объективно одинаково хорошо справляются с заданием, — иначе говоря, люди с депрессией на самом деле выполняют его не хуже, но отличаются особенно негативными представлениями о себе.
Одно из возможных объяснений низкой самоуверенности при депрессии состоит в том, что подавленный разум смотрит на себя сквозь призму неправильного самомоделирования, а негативные ожидания ведут к сомнениям в себе даже тогда, когда все идет хорошо. Пессимистичные представления о себе могут загнать нас в порочный круг: низкая самооценка лишает желания бороться с препятствиями, которые мы вполне можем преодолеть, — и, соответственно, лишает возможности получить опыт, который опровергнет негативные прогнозы.
➤ Подписывайтесь на телеграм-канал «РБК Трендов» — будьте в курсе последних тенденций в науке, бизнесе, обществе и технологиях.
Читайте также:
Кремль оценил возможность смены антироссийского «климата» в Европе
WSJ рассказала о превращении Германии в «оружейный завод»
Около Туапсе заметили нефтяное пятно на 10 тыс. кв м после атак дронов