Фома, который не поверил
Фома, опоздал, что он вернулся в тот вечер, когда Мария уже прибегала, когда Петр и Иоанн уже бегали к гробу, когда двери уже заперли на все засовы. Он вошел уставший, злой на себя, на дорогу, на эту глупую субботу, когда нельзя было идти нормально, только окольными тропами.
Фома! Петр бросился к нему. Ты не поверишь! Он воскрес!
Кто? Не понял Фома.
Иисус! Он жив! Мы видели Его! Вечером, когда двери были заперты, Он вошел и стал посреди нас!
Фома снял сандалии. Поставил их у порога. Помолчал.
Петр, сказал он устало. Ты видел призрака.
Нет! Он показал нам руки и ноги! Мы видели следы от гвоздей!
Призраки тоже могут показывать раны, пожал плечами Фома. Он был человеком основательным. Он не верил на слово. Он привык проверять. Пока не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, — не поверю.
Петр замолчал. Остальные тоже.
Они знали Фому. Его нельзя было переубедить. Если он сказал «не поверю» — значит, не поверит.
Прошла неделя. Семь дней Фома жил в доме, где все говорили об одном. Семь дней он слушал, как Петр рассказывает, как Иоанн молча улыбается, как Мария Магдалина плачет от радости при каждом упоминании утра у гроба.
Ты бы видел Его лицо, Фома! Говорила она. Он улыбался! Призраки тоже могут улыбаться, упрямо отвечал Фома.
Он был теплый! Я держала Его за ноги!
Призраки могут быть теплыми, если их разогреть верой.
Мария вздыхала и замолкала. Она не знала, как доказать. Она просто знала.
В следующий вечер они снова заперли двери. В Иерусалиме было неспокойно — первосвященники искали учеников, распространяющих слухи о воскресении.
Фома сидел в углу, угрюмый, поджав колени к подбородку.
Если бы Он воскрес, —тихо сказал он в пустоту, Он бы пришел. Он знает, что я не поверил. Он пришел бы ко мне.
И тут двери, запертые на тяжелый деревянный засов, открылись.
Не скрипнули. Не треснули. Просто перестали быть закрытыми.
Между ними вошел Тот, Кого Фома боялся увидеть больше всего на свете.
Мир вам, сказал Он.
Все замерли.
Иисус стоял посреди комнаты — такой же, каким они помнили Его. И не такой. От Него исходил свет — не резкий, не ослепляющий, а мягкий, как вечернее солнце на Галилейском море. На запястьях — темные пятна. На боку — тоже.
Фома, сказал Он.
Фома не мог пошевелиться. Он хотел встать, но ноги не слушались.
Подай перст твой сюда, сказал Иисус и протянул руку. Посмотри руки Мои. Подай руку твою и вложи в ребра Мои. И не будь неверующим, но верующим.
Фома сидел и смотрел. Он смотрел на эти руки. На эти запястья. На эти следы, которые были старыми — он видел их в пятницу на кресте — и одновременно новыми. Они светились. Как будто смерть прошла через них и осталась позади, а они остались как напоминание: да, это было. И это кончилось.
Господь мой! Выдохнул Фома. Бог мой!
Он не вкладывал пальцы. Ему не нужно было. Он увидел — и этого хватило.
Иисус посмотрел на него с той улыбкой, которую Мария пыталась описать и не смогла.
Ты поверил, потому что увидел Меня, сказал Он. Блаженны невидевшие и уверовавшие.
Фома заплакал.
Он плакал не от стыда — от того, что его упрямство, его недоверие, его «пока не вложу — не поверю» — всё это было прощено. Ему не сказали: «Как ты мог сомневаться?» Ему сказали: «Вот Мои руки. Смотри. Я пришел ради тебя тоже».
Он упал на колени. Обнял ноги Учителя. И почувствовал — теплые. Живые. Настоящие.
Двое на дороге в Эммаус
А в тот же самый день, когда Фома еще сомневался, а Мария уже бегала к ученикам, двое шли по дороге из Иерусалима в Эммаус.
Это были Клеопа и его друг.
Они шли медленно, сгорбившись, как старики, хотя оба были не стары. Просто три дня назад умерла надежда.
Я думал, Он тот, сказал Клеопа. Тот, кто избавит Израиль. А теперь… теперь прошла уже пятница, суббота, воскресенье наступило, и ничего.
Женщины говорят, гроб пуст, заметил друг.
Женщины всегда говорят, махнул рукой Клеопа. Им кажется. Ангелов видели. А где Он сам? Нет Его.
Они замолчали.
По дороге их догнал третий.
О чем это вы рассуждаете? Спросил Он.
Клеопа остановился. Посмотрел на спутника. У того было простое лицо, пыльная одежда путника, ничем не примечательное.
Ты что, один из немногих пришедших в Иерусалим, не знаешь о том, что произошло в нем в эти дни? Спросил Клеопа с легким раздражением.
О чем? Спросил Спутник.
Об Иисусе Назарянине, сказал Клеопа. Который был пророк, сильный в деле и слове перед Богом и всем народом. Как предали Его первосвященники и правители наши для осуждения на смерть и распяли Его. А мы надеялись было, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиль…
Он замолчал. Горло перехватило.
И вот, добавил друг, уже третий день сегодня, как это произошло. А некоторые женщины из наших удивили нас: были рано у гроба и не нашли Тела Его, и пришли, и сказали, что видели явление Ангелов, которые говорят, что Он жив. И некоторые из наших ходили ко гробу и нашли так, как и женщины говорили, но Его не видели.
Спутник слушал внимательно. Не перебивал. Не смеялся.
О, несмысленные и медлительные сердцем, сказал Он наконец. Чтобы веровать всему, что предсказывали пророки! Не так ли надлежало пострадать Христу и войти в славу Свою?
И начал с ними разговор.
Он говорил о Моисее, о пророках, о том, как всё, что написано в Писании, указывало на Него. Он говорил так, как будто знал Писание наизусть. Как будто оно было написано о Нем лично.
Они подошли к Эммаусу. Спутник сделал вид, что идет дальше.
Останься с нами, сказал Клеопа. День уже склонился к вечеру.
Он остался.
Они сели за стол. Клеопа взял хлеб, благословил, разломил и подал Спутнику.
И в этот момент — в момент, когда хлеб ломался, когда руки Спутника повторяли жест, который они видели сотни раз за три года, у них открылись глаза.
Это Он, прошептал друг.
Господь! Вскрикнул Клеопа.
Но стол был уже пуст. Спутник исчез.
Они сидели, глядя друг на друга, с хлебом в руках и слезами на глазах.
Не горело ли в нас сердце наше, сказал Клеопа, когда Он говорил нам на дороге? Когда объяснял Писание?
Они вскочили. Забыли про усталость, про вечер, про разбойников на дороге.
Надо вернуться! Сейчас же!
В Иерусалим! К остальным!
Они побежали.
Бежали обратно туда, откуда пришли — уставшие, разбитые, потерявшие надежду. А теперь — с горящими сердцами и глазами, полными света. Ворвались в дом, где собрались одиннадцать и другие ученики, запыхавшиеся, мокрые, счастливые.
Господь воскрес! Крикнул Клеопа с порога. Мы видели Его! Он явился нам на дороге!
Петр поднял голову и улыбнулся.
Мы знаем, сказал он. Он уже являлся Симону.