Она позвала их беззвучно. Села на кухне, прикрыла глаза и подумала: «Предки, я здесь. Откликнитесь». Тишина стала плотной, как вода перед грозой. А ночью пришёл сон.
Мамин дом залит странным ровным светом — ни ламп, ни окон, а видно каждую пылинку. Посреди комнаты — горы коробок. Картонные, обвязанные верёвками, с расплывшимися надписями. Рядом стоят мать, отец и младшая сестра. Они не двигаются. Они просто находятся. Как свидетели. Как мебель.
— Надо разобрать, — говорит мать, но не делает шага.
Старшая дочь молча берётся за первую коробку. Внутри — люстра. Новая, в заводской плёнке, хрусталь тускло мерцает. Но форма чудовищно старомодная — из приёмной советского санатория. «Никогда не пригодится», — думает старшая. Она аккуратно закрывает коробку и отодвигает в угол. Мать смотрит, но не помогает.
Вторая коробка — посуда. Тарелки, чашки, миски. Всё в засохшей еде, серые разводы жира, чёрные точки плесени на дне. Старшая перебирает грязные чашки голыми руками. Пальцы скользят по жирному налёту. Отец стоит у стены, сложив руки на груди. Младшая дочь сидит на полу, обхватив колени, и просто наблюдает.
Третья вещь — не коробка. Тяжёлая стеклянная банка, закатанная жестяной крышкой. Старшая поднимает её — внутри что-то тёмное, маслянистое, шевелится при повороте. Она поддевает крышку ножом. Раздаётся хлопок, и воздух наполняется сладковато-тошнотворным запахом.
Мясо. Некогда это были куски, теперь — бурая слизь с пузырьками газа, сухожилия, которые тянутся нитями. Банка законсервировала гниль. Годы она стояла закрытой, и распад шёл внутри, невидимый снаружи. Младшая дочь морщится, но не встаёт. Мать отворачивается. Отец не шевелится.
— Вы знали, что здесь? — спрашивает старшая.
Никто не отвечает.
Старшая ставит банку на пол. Открытую. Пусть проветривается. И тут замечает четвёртую коробку — огромную, размером с детский бассейн. Полную редиса.
Тысячи красных шариков, хвостики переплелись, некоторые сморщились, другие ещё упругие. Поверх редисочной горы — сухое сено, золотистое, ломкое, безжизненное.
Отец вдруг оживает. Подходит, нагибается, чиркает зажигалкой.
— Не надо! — кричит старшая. — Там же сено, во дворах у всех сено, ветер — и всё сгорит!
Отец поджигает. Сено вспыхивает моментально — бесцветным жаром, который расползается по редису. Редис трещит, лопается, из него вырывается едкий сок. Огонь становится выше.
Мать отступает на шаг. Младшая дочь вжимается в стену. Отец смотрит на пламя с любопытством, но не делает ничего.
И только старшая бежит тушить.
Шланга нет, вёдер нет. Она бьёт по горящему сену ладонями, прижимает его к себе, катается по полу, чтобы задавить огонь телом. Боль острая, но сонная. Сзади трое замерли в немой сцене. Мать сжимает руки, отец всё так же стоит с зажигалкой, младшая дочь закрыла лицо ладонями, но не помогает.
Одна старшая тушит пожар, который начал отец, допустила мать, а младшая просто не остановила.
Когда пламя наконец схлынуло, старшая садится прямо в пепел. Редис превратился в чёрные угольки, сено исчезло. В стороне — открытая банка с гнилью, коробки с немытой посудой и старой люстрой.
— Я одна это разбираю, — говорит она тихо. — Вы даже не притронулись.
Мать опускает глаза. Отец убирает зажигалку в карман. Младшая дочь шепчет: «Я испугалась».
Проснулась старшая за секунду до того, как слёзы наконец потекли.
А на кухне уже светало. И кто-то невидимый — тот самый род, к которому она вчера обращалась, — молчал в ответ. Потому что гнилое мясо в закатанной банке — это то, что скрывали годами. Открыть его — уже подвиг. А выбросить — значит, признать, что оно здесь было. И что ты — одна.