Свекровь сказала: «Дача тебе зачем? Ты там не бываешь. Отпиши мне». Я промолчала. Но через месяц у меня была квартира, а у неё — сын под боком.
Это началось не в среду и не в понедельник. Началось с чашки чая на моей кухне. Нина Петровна пришла без звонка, как обычно. Села на мой стул, взяла мою кружку. Сказала: «Оль, дача у тебя простаивает. Домик хороший, участок. А нам с Серёжей негде отдыхать».
Я тогда подумала: нам? Сереже? Ему пятьдесят пять метров в двушке. А дача моя. От бабушки. Свидетельство на моё имя, и муж там ни при чём.
«Нина Петровна, дача не простаивает. Я там бываю. Просто не афиширую.»
Она улыбнулась. Такая улыбка, которая не про радость. Про снисхождение.
«Ну что ты там будешь одна? Земля, грядки. Тебе же тяжело.»
Я допила чай. Поставила кружку в мойку. Не ответила.
Через неделю Сергей за ужином сказал: «Мам, может, и правда, Оль, ну зачем тебе одной? Ты же работаешь. В выходные устаёшь.»
Я посмотрела на него. Он не смотрел на меня. Ковырял вилкой картошку.
«Серёж, дача моя. Личная. Я её не отдам.»
Он замолчал. Я тоже.
Дальше началось странное. Сергей стал чаще уезжать к матери. Сказал, что у неё давление. Потом, что ремонт. Потом, что просто засиделись. Я не возражала. Но заметила: он перестал смотреть в глаза, когда говорил о деньгах, о квартире, о будущем.
Однажды вечером он пришёл с папкой.
«Оль, нам надо разъехаться», сказал он, глядя в окно. «Я подал на расторжение брака. И предлагаю разменять квартиру.»
В горле стало тесно. Я сжала край скатерти пальцами. Разжала по одному.
«Это мама предложила?»
«Какая разница. Квартира общая. Половина твоя, половина моя. Получишь свою двушку. Будешь жить отдельно. И дача останется с тобой. Мы на неё не претендуем.»
Он сказал «дача останется» так, будто делал мне одолжение.
Я тогда не засмеялась. Не заплакала. Просто кивнула. Потому что поняла: они думают, что дача — это бремя. Что я обрадуюсь, если оставят мне «этот огород». А квартира — вот что ценно.
Они не знали главного. Дача в Подмосковье, участок двенадцать соток, дом с печкой. Стоит больше нашей двушки.
Но я промолчала.
Разменяли за месяц. Быстро. Я получила однокомнатную в спальном районе. Свежая планировка, пластиковые окна, лифт. Сергей получил двушку. Но не стал в ней жить.
Нина Петровна позвонила через две недели. Я сняла трубку, потому что номер не определился.
«Оль, привет. Как ты там?» Голос сладкий, как компот с тремя ложками сахара.
«Нормально, Нина Петровна. А вы как?»
«Да вот, Серёжа у меня. Временно. Квартиру свою сдаёт, говорит, пока. А у меня однушка, сама знаешь. Ему на диване. Ты бы поговорила с ним, может…»
Я слушала и смотрела на свои ключи от дачи. Они лежали на новом подоконнике. Я взяла их в руку. Холодные. Родные.
«Нина Петровна, мне пора. Дача ждёт. Там яблоки в этом году. Много.»
Я положила трубку. Села в машину. Через час была на веранде. Поставила чайник. Достала кружку — ту самую, с которой она пила на моей кухне.
Теперь она моя. И кухня моя. И дача. И жизнь.
А у Нины Петровны — сын на диване. Каждое утро его ботинки в прихожей. Каждый вечер телевизор на всю однушку. И ни одного выходного без «Серёжа, принеси», «Серёжа, сходи», «Серёжа, когда ты уже съедешь».
Я слышала это в её голосе. Даже через телефон.
Чайник закипел. Я налила кипяток. Села в кресло, которое перевезла с дачи в квартиру, а потом обратно — потому что оно всегда было моим.
Они хотели отобрать у меня землю. А отдали свободу. И ещё сына приложили.
Так бывает, когда чужими руками хотят загрести жар. Обжигаются сами. А ты сидишь на веранде, пьёшь чай и не думаешь о них вообще.