Князь Одоевский и Павел Пепперштейн в проекте "4338"
Новый проект Павла Пепперштейна "4338", который Мультимедиа Арт Музей Москвы представил в рамках II Международной биеннале "Искусство будущего", отличает не только трогательная любовь слова и изображения, но и подтверждение прочной привязанности московского концептуализма к романтизму.
Эка новость, скажете вы. С легкой руки Бориса Гройса определение "московский романтический концептуализм" аж с конца 1980-х прочно закрепилось за работами Виктора Пивоварова, Ильи Кабакова, Ивана Чуйкова, Риммы и Валерия Герловиных, Сергея Шаблавина и многих их коллег и друзей. Но обыкновенно отсылки к романтическому измерению находили в лиричности и эмоциональности работ московских концептуалистов, которые апеллировали то ли к памяти сердца, то ли к мистическим прозрениям творцов. То есть к тому, что особенно ценили романтики.
Павел Пепперштейн легким движением пера эту устаканившуюся диспозицию меняет. Не концептуалисты обнаруживают внутреннее родство с поэзией Батюшкова и Байрона и меланхоличными друзьями у моря на картинах Каспара Давида Фридриха, а русский романтик XIX века предстает на редкость актуальным концептуалистом, ироничным, блистательным наблюдателем нравов, поклонником философии Шеллинга и знатоком физики и химии. Речь, конечно, о князе Владимире Федоровиче Одоевском, одном из членов общества любомудров, брате декабриста Александра Одоевского, друге Вильгельма Кюхельбекера и Александра Пушкина, основателе Русского географического общества и организаторе в Москве легендарного Румянцевского музея, сенаторе, который входил в круг посетителей салона великой княгини Елены Павловны, где обсуждались планы отмены позорного крепостного права. К слову, день его отмены в России - 19 февраля - князь Одоевский праздновал с шампанским как великий национальный праздник.
Для выставки создан фильм, где медиумами оказываются Пушкин, Бенкендорф и графиня Ростопчина
Помимо научных, музейных, музыкальных и служебных занятий, Владимир Федорович был одним из первых авторов русской фантастической прозы. Впрочем, его повесть "4338-й год. Петербургские письма", напечатанная в 1835 году в "Московском наблюдателе" под псевдонимом, известна гораздо меньше, чем сказка "Город в табакерке". Но именно к этому произведению обращается Павел Пепперштейн, предлагая реконструкцию и образы сразу двух воображаемых пространств: эпохи князя Одоевского и будущего XLIV столетия, увиденного и описанного в письмах другу прилежным китайским студентом из Пекина. За образ 1830-х в проекте отвечают академические штудии женских головок, рисунки ушей и фигуры натурщика для натурного класса, гравюры с видами Царицыно и охотничьих забав англичан, лист с началом шекспировского "Генриха IV"… За второе - портрет китайского студента, нарисованный ручкой поверх страницы шекспировской трагедии; загадочные прописи и цветные "парашютики", входящие в нарисованные уши, под видом "Слухов о будущем; вполне супрематического вида комета, чей хвост выглядит как многоцветье пластов, по которым могла бы промчаться "Красная конница" Малевича.
Читайте "Российскую газету" в Max - подписаться
Пепперштейн таким образом превращает графику в палимпсест, где на гравюрах и книжных листах XIX века появляются образы из будущего. Художник буквально вписывает образы ХХ века в страницы прошлого. Но не менее любопытно другое. Акварели, рисунки Пепперштейна сохраняют "мерцающую" принадлежность не только прошлому и настоящему, но и невообразимо далекому будущему 44-го века, что описывал в "петербургских письмах" Владимир Одоевский. Это будущее визуализируется в рисунках Пепперштейна. Здесь появляются дамы в шляпках в виде кометы, ручные карликовые лошадки вместо маленьких собачек, или "малый пассажирский гальваностат (наподобие нынешнего дилижанса), предназначенный для перевозки по воздуху от 10 до 20 пассажиров)"… Но и наряды, и лошадки, и лист, где "человеческий гений защищает родную землю пред натиском кометы", сохраняют приметы мод 1830-х годов, дореволюционную орфографию и привычные образы натурщиков Академии художеств…
Читайте также:
Сам этот палимпсест начинает походить не столько на древний пергамент, сколько на рисование скучающих гимназистов прямо на учебниках во время урока, схемы учебных моделей, фантастические конные битвы химер, нарисованных поверх гравюры битвы Св. Людовика… А образ живописца будущего, работающего во всеоружии технических аппаратов, смахивает на рыцаря с гравюры Дюрера, но с когтистой лапой. Так "футурология" оборачивается детской забавой в минуты грусти и печали, фантазиями, где сон и явь смешиваются, а "рукопись" поверх картинки XIX века оказывается шуткой XXI века.
В МАММ проходит выставка Павла Пепперштейна (СМОТРЕТЬ ФОТО)
Отношения сна и яви в этом проекте не менее существенны, чем отношения прошлого и будущего. Сомнамбулическое путешествие, визионерство погруженных в транс персонажей - это рамка "петербургских писем" китайского студента в повести "4338 год". Сомнамбула, который совершает во сне путешествие в будущее, просыпаясь и читая свои записи, понимает, что его реинкарнация в грядущем - прилежный китаец. Сон у Одоевского - переключатель режима между реальностями и временами. Китаец - рассказчик, который способен увидеть реальность России XIX века свежим взглядом именно благодаря дистанции чужой культуры. Этот студент, в сущности, двойник читателя, его проводник в новый сияющий мир с аэростатами, полуигрушечными лошадками, шляпами с хвостами и ожиданием столкновения с кометой.
Одоевский соединяет утопию с апокалиптическим ожиданием космической катастрофы. Почти как Ларс фон Триер в фильме "Меланхолия". При этом мечта о просвещенном веке уживается с очевидной иронией по отношению к настоящему. Прекрасное будущее оказывается "перевернутым" миром XIX века. Китайский рассказчик - двойник русского читателя, современника Одоевского.
Пепперштейн находит свой эквивалент этому лобовому столкновению времен, цивилизаций, социальной утопии и космического апокалипсиса. Сомнамбулическое путешествие оборачивается специально созданным для выставки фильмом, где медиумами оказываются знакомые все лица: Пушкин, Беккендорф и графиня Ростопчина. Сам сюжет "путешествия во времени" обретает черты не столько мистики, сколько юмора и поэтического абсурда. Смешение сновидческой реальности и яви поддерживает и пространство экспозиции. Здесь хромое кресло, короткая ножка которого погружена в медный таз с темной жидкостью, соседствует с энгармоническим кабинетным роялем, принадлежавшим князю Владимиру Федоровичу. Рояль, если не ошибаюсь, - изобретение Одоевского. Речь, конечно, о романтическом умении слышать музыку высших сфер. Этот дар ценили романтики. Нелепое хромое кресло с тазом, которое должно было стать "машиной времени", - привет не столько ритуалам масонов или опытам Франца Месмера, сколько играм детей, которые любой предмет способны превратить в волшебный.
Эта встреча детской игры и возвышенной музыки, абсурда и утопии, ожидания космической катастрофы и описание дамских шляпок возможна на границе жанров и искусств. И что уж там - на границе между прошлым и будущим. Там, где петербургские романтики прошлого предстают актуальными московскими концептуалистами. А Павел Пепперштейн - наследником философа, визионера, писателя, мечтавшего об единении искусств и наук задолго до Вагнера.
Автор: Жанна Васильева