***
От усилительных режимов,
Мер безопасности устав,
Дворами напоследок шмыгнув,
Летит небесный ДОСААФ,
На жёлтое похожий фото,
В котором ничего извне,
Напоминающий кого-то
Неуловимо, как во сне.
Здесь жить нельзя. Глаза клетушек
Скопированы у гусят,
Как взгляды в бездну заглянувших,
Потуплены или косят.
Здесь, приковавшись к батарее,
Продремлешь век, за ним иной,
И мать стагнаций, повторенье,
Умножит будущность на ноль,
Но минет Пик скорей, чем Либкнехт,
Средь большевистских нескладух,
И колокол меня окликнет,
Заставив обернуться вдруг.
***
Когда подобием блина
Мигая облачным посудам,
Горит пятно, душа больна
С трудом переносимым зудом.
Добьются эти борцуны
Платить ясак орде-подлюге:
На удалёнке полстраны,
Стагфляция, резня на юге...
Но даже в крохотных следах
Читается иной идеей:
Да разве ж это осень? Так...
Ни заморозков, ни метелей.
Вот раньше... Что опять завёл?
То раньше. Привыкай к достатку.
Полжизни шлялся, нищ и квел –
Набегался? Пора в отставку.
Имея башли за отлов
Таких, как ты, летит позёмка,
И галки прыщут с проводов
По обе стороны проселка.
***
Зонами оволосения
Только и прикрыта вся,
Над Россией мгла осенняя
Ходит, ливнями тряся.
Крикнуть бы безвинным классикам,
Как без их бесчестных рифм
На одном колене максимум
Охреневшие стоим.
Что у нас? Квартиры, дачи там,
Счёт, что за бугром залёг –
Область грез. Довольны траченым,
Держимся за госпаек.
Мы последние советские,
Гордые своим тяглом
Напрямую из коллекции
Потускневших идиом.
Так чего ж мы ждём, ограблены
На миру и при свету,
Будто мартовские крапины
На дырявящемся льду?
Женераль Чарнота
Из гарнитуров редкий граб ценя
И брезгуя расхожим буком,
Мы, внутренняя эмиграция,
Давно в хождении по мукам.
Тряслись ухабами уездными,
И даже поделиться не с кем,
Как закалялись всеми безднами,
Предсказанными Достоевским.
Такая жизнь была обещана…
«Гиена ляжет с антилопой»!
А вышла даже не имперщина –
Жара, долги, Константинополь.
Смешно. С утра присвистнешь махачу,
И – на базар, мундир подштопав.
«Я генерал, подайте, жрать хочу», -
Гнусишь меж праздничных секс-шопов.
А как придёшь лимоном выжатым,
Так сразу спать, слюнявя дуло.
Что ни луча сюда – увы же нам,
Сто тысяч светочей потухло.
Никто не слышит между танцами,
Как дохнет клоп, когда прихлопнут,
И даже писк в нём – имитация,
Чужая жизнь. Проклятый город.
***
До конца, что ли, мучиться всем нам,
Будь хитрец или адский дебил,
Этот год с дуновением смертным
Дистанцировал, разъединил.
Было время, нуждались друг в друге,
Только как там себя не крои,
Человек – это скользкие трубки,
Просто скользкие трубки в крови.
Что теперь? Половинной рассадки?
Обновлений, где сплошь краснота?
Были вина сухи, полусладки –
Кончен пир. По домам, господа.
Свора сводок. Статьи, агрессивны,
Голосят, что победа близка...
Пара суток до зимней резины,
Обнаженных ветвей мелюзга.
***
Вместо того, чтобы ноги отдавливать
Здесь, на краю просвещенной Европы,
Вот бы уехать отсюда куда-нибудь.
Вот бы.
Чтобы и духа той хрени обманчивой
Не было, слышишь, и грез этих навьих.
Едешь себе, только губы обмачивай,
Нафиг.
В лунный пейзаж, где сто оспинок в оспине,
Ехать путем, словно сон, бесконечным.
Только платить за маршруты таковские
Нечем.
***
Сыплется, как слив сушёных
Надорвавшийся кошель –
Что там, граждане, за шорох,
Снегопада неужель?
В землю скорбную врастая
Вкрадчивостью мозгляка,
Белый шелест мирозданья
В душу торкнулся слегка.
Что ж, зайди, в прихожей перхай,
Мокрой хвастался лихвой.
Пусть в году ты самый первый,
Нам – почти что нулевой.
Пролежишь у нас денек –
Дождь пройдет, и филиокве,
Что любил, не устерег...
Скучному скучать не внове.
***
Сокрыты ещё и суд,
И сроки, но за два дня,
Выскальзывая из пут,
Скажу тебе, не тая:
Жирующая с ярма
Заказанного пути,
Зачем я тебе, зима?
Скукожься. Освободи.
И так уже вмерз в метель
Коксующейся золой,
Чтоб язвы теплосетей
Смели меня с глаз долой.
Но, мучась в твоих снегах,
Налетах сырой пурги,
Я прям, как ересиарх,
Волхвующий вопреки
И сраму, и пустоте,
Сошедших на дровяник,
Не зная, что на суде
Сказать в оправданье их.
***
Плохо знающая, где бездна,
Мясорубками строек славна,
Чем самой ты себе интересна,
Восходящая к солнцу страна?
Ты, уже не стесненная в средствах,
Не скорбящая из-за благ,
Помнишь лыжников тех воскресных,
Навострившихся в лесопарк?
Так их лица восторгом горели,
Словно заживо пеленал
Кубок Солнца за покоренье,
А не дятловский перевал.
Помня счастье, свободу помня,
Веки зимние увлажню,
Рассекая препоны полдня,
Заклиная: лыжню, лыжню.
***
Лет ли достигнешь прожитых,
Бросишь ли взгляд в окно,
Боже, как снежно... Что же так
Снегом искривлено?
Голос ли тот, что тщетнее
Эха через года,
Прежнее ль ощущение,
Счастье и пустота?
Вспомнишь восьмидесятые:
Лозунги из газет.
- Сдачу возьмите! (звяканье,
Серый казенный свет,
Дикторы черно-белые,
Холод, молодцеват,
Страсть упиваться перлами,
Эквилибризм цитат).
Смерзшиеся в проталине
Чьи-то следы-следы,
Те же дороги дальние,
С пятницы до среды...
Небо свинцом окрасится –
Заново жить начнем...
Спросишь, а в чем же разница,
И не найдешься, в чем.
***
Пара морозного упятеренье,
Сумерки – помнишь ли, как
Фельд-полицаями шли по деревне,
Дрожь измеряя в шагах?
Голо, и хоть бы какое растенье,
Выкрик ли, песня, горька...
Мимо заборов снегом хрустели,
Пусто. Ни огонька.
Лишь в обезглавленной колокольне -
Вот уж не сюр и не дзен -
Жёлтое, белое, голубое
Тихо взирало со стен.
Кто это был? Полустертые лики,
Нимбы, монет кругляши...
Мусор. Осколки строительной плитки,
Вой сквозняковой глуши.
Помнишь ли, как, штык-ножом колупая
Скопище святочных дуг,
Вздрогнул, когда светотень голубая
Золотом вспыхнула вдруг?
***
Случалось и мне возноситься над миром,
Инертным таким и таким же наивным.
Стоял на холме.
И тени великих воителей, зодчих,
Как некий один благодатный источник,
Слетались ко мне.
И думалось – Господи, Боже мой, как же
Один тут стою – ни друзей, ни поклажи,
С душою одной,
Где смута царила и нечисть плясала,
И лишь камер-юнкерский дух Александра
Плевал на юдоль.
И я понимал, что не кончил исканья.
Не в званьях и почестях слава мирская,
А в сердце самом,
Расправленном, как бы там ни были едки
Осколки эпохи, и в кои-то веки –
Пред света столпом.