Знаете, я всегда считал, что заводить кота — это просто. Ну, пришёл зверь в дом, поел, помурлыкал, поспал на диване. Красота. Именно с таким настроением мы с женой Валентиной однажды подобрали на улице рыжего котёнка, которого впоследствии нарекли Фёдором. Гордое имя. Солидное. Совершенно ему не подходящее.
Фёдор с первых же дней дал понять, что жить по нашим правилам он не намерен категорически. Для начала он съел половину фикуса, который Валентина растила восемь лет. Потом залез в аквариум и попытался поймать золотую рыбку Маргариту. Рыбка выжила. Фёдор тоже, хотя в тот вечер явно рассчитывал на большее.
— Может, отдадим его кому-нибудь? — осторожно предложил я жене на второй неделе нашей совместной жизни с котом.
Валентина посмотрела на меня так, как смотрят на человека, предложившего продать фамильное серебро.
— Он член семьи, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — И вообще, он ещё маленький. Вырастет — успокоится.
Фёдор в этот момент сидел на холодильнике и жевал угол хозяйственной сумки. Успокоился он лет через пять. Примерно.
Но самое удивительное случилось не с ним, хотя на его счету тоже числится немало подвигов. Самое удивительное случилось, когда к нам в гости приехала моя сестра Людмила из Саратова. Она привезла с собой своего карликового пуделя Артамона. Собака была размером с приличный тапочек, стриженая, с бантиком на макушке и с совершенно невыносимым характером.
— Артамоша очень воспитанный, — заверила нас Людмила, выпуская пуделя из переноски. — Он ни разу в жизни ни на кого не тявкнул без причины.
Артамон немедленно тявкнул на Валентину. Потом на меня. Потом на телевизор, в котором шла программа о природе. Потом долго и вдохновенно лаял на собственное отражение в зеркале прихожей, пока Людмила не унесла его на руках в комнату.
Фёдор всё это время наблюдал с дивана с выражением глубочайшего философского презрения. Он был старше и, безусловно, считал себя мудрее.
Первая ночь прошла относительно спокойно. Людмила спала в гостевой комнате с Артамоном, закрыв дверь. Фёдор спал на кухне. Мы с Валентиной — в спальне. Все были при своих.
Утром я встал первым, часов в шесть, потому что так и не смог толком поспать. Вышел на кухню, поставил чайник и обнаружил, что дверь в гостевую комнату приоткрыта. Людмила, видимо, ходила ночью за водой и не закрыла плотно.
Я налил себе чаю, сел, взял газету. И тут из коридора донёсся звук, который я поначалу принял за включившийся вентилятор. Потом звук стал громче, и я понял, что это рычание. Очень сосредоточенное, деловитое рычание.
В коридоре Фёдор и Артамон стояли друг напротив друга на расстоянии примерно полуметра. Пудель рычал. Кот молчал и только чуть прищурил глаза — так, как щурится человек, решающий в уме несложную, но требующую внимания задачу.
Потом Фёдор очень медленно поднял переднюю лапу и аккуратно, почти нежно, положил её Артамону на голову прямо поверх бантика.
Артамон замолчал мгновенно. Они так и стояли секунд десять — кот с лапой на голове у собаки, собака с видом человека, которому только что объяснили что-то важное про устройство мира. Потом Артамон развернулся и ушёл обратно в комнату.
С тех пор за всю неделю он не тявкнул на Фёдора ни разу.
— Как это у него получилось? — спросила Людмила за завтраком, когда мы ей рассказали.
— Он просто поговорил с ним, — ответила Валентина совершенно серьёзно.
Спорить с этим было невозможно.
Впрочем, за годы жизни с животными я убедился, что объяснить их поступки логически удаётся редко. Моя соседка по даче, Нина Петровна, держит двух кур и гуся по имени Прохор. Гусь этот — отдельная история и, пожалуй, отдельный характер. Такого самомнения я не встречал даже среди людей.
Прохор патрулирует участок с видом директора небольшого, но процветающего предприятия. Всех чужих он встречает угрожающим шипением и вытянутой шеей. Кур гоняет по расписанию — утром, в полдень и вечером, просто чтобы не расслаблялись. Нину Петровну, впрочем, не трогает. Более того — ходит за ней по пятам и, по уверению хозяйки, понимает каждое слово.
— Прохор, — говорит она ему, — иди в угол, я огород полить хочу.
И он уходит. Честное слово.
Я сам это видел, стоя у забора с пакетом огурцов. Нина Петровна скомандовала — Прохор вперевалочку удалился к будке и лёг там, вытянув шею. Он лежал и смотрел на меня. Я смотрел на него. Смотреть ему в глаза было почему-то неловко.
— Он умный очень, — сказала Нина Петровна, взяв лейку. — Только обидчивый страшно. Однажды я его назвала при людях глупым гусём, так он три дня со мной не разговаривал.
— Как это — не разговаривал? — спросил я.
— Ну как. Смотрел в сторону. Кормиться — кормился, а смотрел в сторону.
Я подумал, что, может, люди у нас в России просто слишком хорошо относятся к своим питомцам. А потом подумал, что нет — просто животные это чувствуют и отвечают тем же.
Хотя бывает и по-другому. Тётя Зина из нашего подъезда держит попугая Кешу — волнистого, зелёного, с характером мелкого чиновника. Попугай этот выучил за свою жизнь слов пятьдесят, и все — исключительно те, которые ему не следовало бы знать. Причём произносит он их всегда в самый неподходящий момент.
Когда к тёте Зине пришла подруга — строгая женщина, учительница на пенсии — и они сели пить чай, Кеша вышел из своего угла, деловито прошёлся по спинке дивана и громко сообщил гостье что-то такое, от чего та поперхнулась печеньем.
— Кеша! — в ужасе воскликнула тётя Зина.
— Кеша хороший, — невозмутимо ответил попугай и вернулся к себе.
Учительница потом долго молчала, а уходя, сказала, что птица явно переняла дурное влияние.
— Откуда он это знает? — сокрушалась тётя Зина, рассказывая мне эту историю в лифте. — Я при нём никогда!
Я деликатно промолчал. Мы оба знали, что тётя Зина частенько громко беседует сама с собой на кухне, когда думает, что никто не слышит. Кеша слышал всегда.
Но, пожалуй, самая удивительная история, которую я знаю про питомца, случилась не с соседкой и не с родственниками, а со мной лично. Точнее, с нашим Фёдором и с Валентиной.
Дело было в январе. Валентина приболела — ничего серьёзного, обычная простуда, но с температурой и полным нежеланием вставать с постели. Я уехал на работу, наказав ей пить чай с малиной и не геройствовать. Фёдор остался дома.
Вернулся я часа через четыре. Прихожу — тишина. Захожу в спальню, смотрю: Валентина спит. А Фёдор — лежит у неё под боком, прижавшись вплотную, и мурлычет. Негромко так, ровно, как маленький мотор. Я потрогал лоб жены — она была горячая, явно температура поднялась.
— Феденька, — сказала она сквозь сон, не открывая глаз, — хороший мой.
Я тихо вышел, поставил чайник, нарезал лимон. Потом вернулся и сел на краешек кровати.
— Она долго так лежала с температурой? — спросил я кота, прекрасно понимая абсурдность вопроса.
Фёдор приоткрыл один глаз, посмотрел на меня и снова закрыл. Мол, разберись сам, у меня тут дела поважнее.
Валентина потом говорила, что пока я был на работе, ей было совсем плохо — голова болела, знобило, было страшновато одной. И тут пришёл Фёдор — сам, без приглашения, — лёг рядом и стал мурлыкать. И ей сразу стало немного легче. Не от мурлыканья, конечно — хотя говорят, что этот звук лечит, — а от того, что она была не одна.
— Он же чувствует, — сказала она мне вечером, уже попив чаю и немного ожив. — Он всегда чувствует, когда мне плохо.
Я не стал спорить. Потому что это правда. Потому что Фёдор и правда всегда приходил, когда кому-то из нас было плохо. Это был его способ говорить — не мурлыканьем и не тем, что он тёрся об ногу. А тем, что просто был рядом.
Наверное, именно за это мы и держим животных в доме. Не за то, что они красивые или умные или умеют выполнять команды. А за то, что они рядом. Совершенно искренне, без всяких условий.
Артамон, кстати, перед отъездом Людмилы неожиданно подошёл к Фёдору, понюхал его нос и вильнул хвостом. Фёдор позволил. Они расстались почти по-приятельски.
— Вот видишь, — сказала мне Людмила, упаковывая переноску, — а ты говорил, что они не поладят.
— Я ничего такого не говорил, — удивился я.
— Думал, — уточнила она.
Спорить с этим тоже было невозможно.
Фёдор дожил до шестнадцати лет. Для кота это очень много. Последние годы он уже почти не хулиганил — только иногда, для порядка, сбрасывал что-нибудь с полки. Чтобы не забывали, кто в доме главный. Мы не забывали.
Когда его не стало, Валентина долго не могла войти на кухню без того, чтобы не посмотреть на его любимое место у батареи. Я тоже смотрел. Ничего не мог с собой поделать.
А потом соседская внучка принесла нам котёнка — маленького, серого, с огромными ушами. Сказала, что нашла под магазином и не знает, что с ним делать.
Валентина взяла его в руки. Котёнок немедленно начал мурлыкать.
— Ну и как мы его назовём? — спросил я.
— Фёдором, — сказала Валентина. — Как же ещё.
Новый Фёдор за первую неделю разгрыз один тапочек, залез в шкаф и уснул там среди свитеров, а однажды ночью каким-то образом умудрился включить радио. Мы проснулись в три часа ночи под звуки народных песен.
— Ну вот, — сказал я, глядя в потолок, — всё как прежде.
— Да, — согласилась Валентина и, кажется, улыбнулась в темноте.
А Фёдор Второй сидел на тумбочке и смотрел на нас с видом человека, у которого всё идёт строго по плану. Так оно, видимо, и было.