19 апреля День памяти жертв геноцида советского народа нацистами и их пособниками во время Великой Отечественной войны
«Доктор Джильберт подошел к двери камеры. Охранник достал связку ключей, выбрал нужный. Лязгнул замок, дверь отворилась. Джильберт вошел в ярко освещенное помещение. Стол, узкая кровать, застеленная тонким серым одеялом, тусклое зарешеченное окно.
За столом сидел благообразный человек в пенсне, с правильными чертами продолговатого лица, седыми висками, с пробором волосок к волоску, в мундире, но без знаков различия. Он ужинал. Буквально за час перед этим в зале суда демонстрировался документальный фильм о нацистских зверствах. Мужчина в мундире был абсолютно спокоен, руки его не дрожали, он размеренно отламывал кусочки хлеба и отправлял их в рот.
Джильберт молча встал у стола. Он не решался заговорить первым. Человек за столом спокойно сложил приборы на тарелку, как принято в хорошем ресторане, аккуратно вытер рот салфеткой.
— Это ужасно, доктор! — сказал он, оставаясь все таким же спокойным. — Когда я вижу подобные вещи, мне стыдно, что я немец.
И тут же стал доказывать Джильберту, что германский генералитет здесь ни при чем. Нет, безусловно, спору нет, фильм документальный. Но при чем здесь вермахт? Все, что говорили об СС и гестапо, все правда. Это поистине дьявольские учреждения.
Нет, нет, об этом вермахт, конечно, ничего не знал! Ко всем этим акциям Верховное командование вермахта никакого отношения не имело... Никогда немецкому солдату или офицеру не могла даже прийти в голову мысль убивать женщин и детей!
— Я не спорю: возможно, существовали Аушвиц и Майданек, где погибли миллионы людей, да, горели села с живыми людьми, были страшные пытки и казни мирных жителей. Военнопленные... да, допускаю, что с ними тоже обходились бесчеловечно. Но поверьте, военные не только не знали об этом, но даже не догадывались о подобных вещах.
Нюрнберг, август 1945 года. Благообразный человек в мундире — Вильгельм Кейтель, начальник Верховного командования вооруженных сил нацистской Германии. Самый страшный палач мирого населения оккупированных территорий Советского Союза».
***
Анна дописала абзац и закрыла файл. Хотела встать, но закружилась голова, она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Но это не помогло. Стало только хуже. Тут же в темноте понеслись длинные коридоры бараков Аушвица с фотографиями замученных людей, снимки детей — жертв экспериментов Менгеле, дорога к крематорию, белокурая девочка в пальтишке на снимке, запечатлевшем тех, кто ожидал своей очереди... Еще раз — ожидал своей очереди в газовую камеру в лесочке Бжезинки. Жуткие исцарапанные стены газовой камеры... Она застонала и помотала головой. Открыла глаза. Перед ней был все тот же текст, который она начала писать.
Есть уже несколько вариантов начала. Но каждый раз она понимала: нет, это не то. Не те мысли, не те слова, не те образы… А где они, те слова, которыми можно описать все это? Иногда, когда она писала, у нее дрожали руки. И тогда наговаривала текст на диктофон, просто прокручивала в голове, запоминала. Как же тяжело! Она понимала, что взвалила на себя неподъемный груз. А ведь считала, что сильнее: ну ведь кровь из носа не идет, а про то, что бывают внутренние кровотечения, когда кровь сочится из сердца, как-то не подумала.
Нет, эта тема не для нее, нужно отказаться. И без нее все произошедшее не канет в неизвестность. Но сама себя уговаривала: писать об этом она приняла решение самостоятельно. Никто ничего не требовал. Значит, зачем-то ей это нужно?!
Прошло уже несколько лет, как она побывала в польском городе Освенциме, где находился самый страшный лагерь уничтожения людей за всю историю человечества. Аушвиц-Биркенау. Именно там она поняла, что ей необходимо об этом написать. Но как это сделать, как найти в себе силы рассказать о том, что увидела и услышала, если все это просто не умещается в сознании?! Вопросов было много, и они не давали ей покоя.
…Как такое расчеловечивание стало вообще возможно? И никто ни разу не усомнился, что все это — правильно? Это просто приказ, который нужно выполнять неукоснительно. Неужели не было саботажников? Она задавала эти вопросы всем, кто попадал в поле ее зрения: их гиду Марии Вуйцик, немецкому пастору Манфреду Дезелерсу, живущему в Освенциме уже почти тридцать лет, заместителю директора музея Аушвица Анджею Кацожику, всем… Хотя знала на них ответ: нет, практически никто не усомнился. Нет, практически не было. Даже всезнающий Google на запрос «случаи неповиновения среди эсэсовцев» путался и выдавал ссылки на подполье и движение Сопротивления.
Анна поняла, что просто заболела этой темой. Тем более, что здесь оказалась замешана и личная история ее семьи. Фотография ее отца, гвардии лейтенанта Красной армии, производившего со своей рабочей ротой демонтаж цехов концерна ИГ Фарбениндустри в лагере Аушвиц III-Моновиц в августе 1945 года, хранилась в их домашнем фотоархиве. Да, она должна была об этом написать книгу. И она это сделала. Написала тяжелую страшную документальную повесть. Хотя многое сглаживала, обходилась без самых ужасающих подробностей, в которые просто человеческий мозг отказывался верить. И там она обращалась к молодежи, которой книга и предназначалась: верьте, все так и было. И помните, что все это было.
Книга победила в нескольких престижных конкурсах. Но не это было главным. Просто теперь Анна четко поняла: тема Великой Отечественной и Второй мировой войны навсегда с ней. Она будет делать все, чтобы находить незаслуженно забытые имена, факты, писать о преступлениях нацизма, встречаться со школьниками и студентами и рассказывать, рассказывать.
***
Анна снова открыла файл.
«Когда обвинение заговорило о военных преступлениях, Кейтель почувствовал себя как в лодке посреди шторма. Он знал о международном праве, Гаагских и Женевских конвенциях – и не скрывал этого. Более того, он и другие подсудимые утверждали, что в любой войне неизбежны нарушения законов. По их мнению, контролировать миллионы солдат невозможно: кто-то мог убить пленного или ограбить мирных жителей в пылу боя.
Руководители вермахта отчаянно пытались оправдаться, но из этих жалких оправданий ничего не вышло. Обвинители быстро их разоблачили.
План «Ост» предполагал уничтожение тридцати миллионов советских граждан. Кто должен был это выполнять? Этот вопрос обсуждался между Верховным командованием вермахта (ОКВ) и Главным управлением имперской безопасности — как раз между теми, кто теперь сидел на скамье подсудимых в Нюрнберге.
Кейтель явно нервничал, когда трибунал начал изучать детали соглашения, подписанного за две недели до нападения на СССР. Согласно ему, армия, зная о создании карательных айнзатцгрупп, обязалась помогать им в массовом уничтожении населения. В тот момент Кейтеля не смущало сотрудничество с палачами.
Если служишь Гитлеру, ты должен поддерживать его идеи. Кейтель знал, что Гитлер требовал «совершенствовать технику уничтожения людей», что ему принадлежит страшный эвфемизм «обезлюживание». Кейтель не был теоретиком, а лишь солдатом, как всегда утверждал, но он прекрасно понимал, что эта политика полностью опиралась на нацистскую расовую теорию.
Он же постоянно присутствовал на секретных совещаниях, где Гитлер вещал о полном уничтожении одних народов (поляков, чехов, евреев) и биологическом ослаблении других, русских.
Кейтель знал о плане «Ост». Гитлер открыто заявлял о намерении превратить СССР и другие страны Европы в германские колонии. Кейтель лично разрабатывал чудовищные приказы, не имевшие аналогов в истории войн.
Даже рядовым немецким солдатам было понятно, что они совершают преступления, за которые, вероятно, придется отвечать. Поэтому Кейтель 13 мая 1941 года предусмотрительно подписал новый приказ, запрещающий привлекать к ответственности военнослужащих вермахта за любые, даже преступные нарушения законов и обычаев войны».
И снова Анна задавала себе вопрос: что в человеке, внешне нормальном, простом обывателе, вспухает и вырывается на волю, и он становится зверем? Какое животное? Хотя... Вряд ли животные на такое способны. А с кем тогда можно сравнить людей, терзавших себе подобных беззащитных человеков?! Ответа не было. Дети, прибитые к деревьям, насаженные на колья заборов, разрубленные на куски тела, зарытые, сожженные живыми. Это делали те, у кого в карманах мундиров хранились снимки их малышей.
Генерал Пауль Винтер как-то напомнил Кейтелю фразу, сказанную генералом Георгом Марвицем: «Выберите неповиновение, если повиновение не приносит чести». Увы, это было слишком сложно, проще — тупое беспрекословное исполнение приказов. За них будут отвечать другие. Но единожды солгавший, кто тебе поверит...
Очень жесткий диагноз поставил своим соотечественникам писатель Себастьян Хаффнер: «Целому немецкому поколению тогда был удален очень важный душевный орган, придающий человеку устойчивость, равновесие, а также, разумеется, и тяжесть. Он проявляет себя как совесть, разум, житейская мудрость, верность принципам, мораль или страх Божий. Целое поколение научилось — или вообразило, что научилось — идти по жизни без тяжести, без балласта. Предыдущие годы были хорошей школой нигилизма. В 1923 году немцы поступили в академию нигилизм».
***
«Советский обвинитель Руденко оглашает приказ ОКБ от 16 сентября 1941 года, в котором уже прямо говорится, что "человеческая жизнь на Востоке ничего не значит". Кейтель, который так пытался уверить суд в том, что вермахт здесь ни при чем, требует в этом приказе:
"Искуплением за жизнь немецкого солдата в этих случаях, как правило, должна служить смертная казнь 50-100 коммунистов. Способ казни должен увеличивать степень устрашающего воздействия".
Вот выдержка из стенограммы судебного заседания:
"Кейтель. Я этот приказ подписал, однако те цифры, которые там указаны, являются личными изменениями в приказе, именно личными изменениями Гитлера.
Руденко. А какие цифры вы представили Гитлеру?
Кейтель. Пять–десять человек. Это — та цифра, которую я указал в оригинале.
Руденко. Значит, у вас расхождение с Гитлером было только в числе, а не по существу?
Кейтель. Смысл был таков, что для достижения устрашающего воздействия за жизнь одного немецкого солдата необходимо было потребовать несколько человеческих жизней..."
Под давлением доказательств защита Кейтеля развалилась. Он и другие пытались свалить вину на "новые методы войны" или переложить всё на СС, но документы показали — вермахт и лично Кейтель были причастны к преступлениям.
Тогда он перешел к старой отговорке: "Я просто выполнял приказы". Кейтель уверял, что в нацистской Германии слепое повиновение было высшим законом, даже если приказы шли против его убеждений. "Приказ есть приказ" — вот его оправдание, даже когда речь шла о расстрелах без суда.
Но суд видел — Кейтель не просто подчинялся, а активно участвовал в преступлениях, скрываясь за мифом о "немецкой дисциплине".
Конец Кейтеля и еще нескольких нацистских преступников был бесславный. Они были приговорены к смертной казни через повешение».
***
Тогда в Освенциме Анна заметила пожилого человека, который каждый день приходил на могилу советских военнопленных. То красил ограду и подправлял газон, то просто сидел у памятника, долго сидел, ни к кем не разговаривал. Все же Анна решилась подойти к нему. Своим писательским обостренным чутьем она поняла, что у этого человека есть какая-то своя история. Так и оказалось.
Мужчину звали Георг. Он был немцем, из Штутгарта. И прекрасно говорил по-русски. На вопрос Анны ответил: «Ну я же в ГДР рос и учился, мы все учили в школе русский». Да, верно, и пожилые поляки тоже почти все могли разговаривать с приехавшими из России. Анна очень осторожно, словно по тонкому льду ступала, попыталась начать с ним разговор. Но тот неожиданно заговорил сам, может, он давно ждал такого собеседника, кто знает.
...Журналист недоуменно пожал плечами.
— Нам обещали пресс-конференцию перед выставкой. Я так понимаю, вы возите по городам Германии фотодокументы, обличающие бывших эсэсовцев?
— Да, именно так. Я собираю их уже много лет. И докажу, что сегодня на некоторых руководящих постах в нашей стране находятся бывшие эсэсовцы.
— Почему у вас такое странное хобби, молодой человек? Чаще всего парни любят теннис, другие собирают почтовые марки… А вы — преступников. Для чего?
— Этот вопрос мне уже задавали…
— Да ведь он напрашивается. Вы учились в юридическом институте, а потом вдруг оставили его. Ради любви к коллекционированию? Не вижу в этом пользы.
Георг молчал.
— Ну хорошо, — сдался журналист. — Но почему вы привезли выставку в этот городишко?
— Я привез ее сюда к ежегодной встрече эсэсовцев. А пресс-конференция будет. Но не здесь. Идите за мной.
Они шли еще немного молча. Остановились у ямы. Ее копал пожилой мужчина. Яма была уже довольно глубокая, но он все копал и копал.
— Уж сегодня я дороюсь, — услышали они. — Это то самое место.
Журналисты недоуменно переглянулись.
— Этот человек болен, — Георг подошел к краю ямы. — Он здесь уже давно, с марта 1944 года. Во время войны он воевал в Белоруссии, был рядовым вермахта. Его только призвали, хотя уже исполнилось двадцать два. Жена его была беременна и ему удалось добиться отсрочки. Ненадолго, правда. Фюреру нужны были солдаты.
Их подразделение внезапно перебросили из-под Новогрудки в Паричи под Гомелем. Карл, так звали этого человека, в боевых действиях еще участие не принимал, но был полон патриотической решимости сражаться за фюрера на поле боя. Тогда он еще даже не подозревал, какое «поле боя» ему предстоит.
14 января 1944 года на рассвете они выдвинулись в какую-то лесную чащу. Карл был удивлен: здесь что, проходит линия фронта? Спрашивал у сослуживцев, кто отмалчивался, кто советовал заткнуться и не задавать вопросов. Все они были значительно старше его, и Карл решил последовать совету. Примерно к восьми часам они подошли к небольшой деревне, которая так уютно притулилась к берегу узкой реки в самой лесной чаще. Карл по-прежнему ничего не понимал.
Толстый фельдфебель приказал остановиться и окружить деревню. Из домов стали выглядывать люди, привлеченные шумом и скрипом снега под солдатскии сапогами. Их тут же загоняли назад. Потом прозвучала еще одна команда. Солдаты стали распахивать двери и выводить еще полусонных и полураздетых людей на улицу.
Начали сгонять в большой колхозный сарай на окраине деревни, будто бы для регистрации. Лаяли собаки, раздавались предупреждающие выстрелы. Заплакали дети... Пытавшиеся бежать падали, скошенные градом автоматных пуль. Тех, кто прятался в землянках и ямах, находили собаки. Из сарая забирали отдельными группами, сообщая, что будут отвозить в тыл. Но отводили в другой конец деревни, заталкивали в дома, которые обливали горючей жидкостью, и поджигали. Люди гибли от огня и взрывов гранат, летящих в окна и двери. Стариков и детей живыми бросали в огонь, а тех, кто пытался выбраться из пламени, убивали.
Карл ошеломленный стоял, не зная, что ему делать. Стрелять в этих людей?! В это время он увидел женщину, в фуфайке и большом клетчатом платке, которая вела за руки двух девчушек лет шести-семи. Рядом семенила плачущая старуха. Женщина подошла к толстому офицеру. Автоматчик следовал за ней.
Она что-то громко сказала, Карл не понял, что именно. Но понял офицер. Женщина, видимо, просила разрешения сгореть в своей хате, которую уже облизывали языки пламени. Под дружный хохот фашистов женщина повернулась и твердым шагом пошла к своему дому.
К Карлу подбежал солдат с баллоном, крикнул:
— Что стоишь, идиот! Вот возьми, подпали эту русскую партизанку!
Карл в ужасе отшатнулся.
— Работай! — гаркнул стоявший тут же офицер. — За саботаж ответишь!
Но тот замотал головой, стал медленно пятиться к лесу.
— Застрелю как собаку! — офицер вытащил пистолет. — Под трибунал пойдешь!
В это время солдат с баллоном подбежал к женщине, на ходу из пульверизатора опрыскивая ее бензином. На пороге женщина вспыхнула факелом и скрылась за дверью. Крики детей разрывали барабанные перепонки, гарь и смрад от горевших тел не давали дышать. Последнее, что увидел Карл — младенец, которого терзала собака...
— В огонь их! — офицер показал на девочек и старуху. Карл закрыл уши руками и рухнул в снег.
Когда все было кончено, они вернулись в свою часть. Офицер приказал арестовать Карла. Но письмо, пришедшее из дома, ему отдали. Там сообщалось, что его жена родила сына. Карл страшно закричал. Он лишился рассудка. У него появилась навязчивая идея, что растерзанный при нем ребенок и есть его сын.
И теперь спустя двадцать лет он все еще роет, ищет сына. Он его так и не видел.
— Может, хватит на сегодня? — санитар протянул старику руку. — Пойдемте.
— Снова зря… — проворчал старик, но схватился за протянутую руку и выбрался из ямы.
— Наверное, завтра вам повезет, — санитар ободряюще похлопал несчастного по плечу.
Тот посмотрел на яму, нехотя повернулся.
— Завтра повезет…
Старик поднял голову, оглядел стоящих возле людей. В его глазах была пустота.
— Добрый день, Георг! — поздоровался санитар. — Как приятно, что вы не забываете навещать отца…
Зло и добро, жестокость и милосердие — эти черно-белые контрасты слиплись на войне в серое месиво. Какое чудовищное зло мы способны причинять друг другу... Ослеп ли, оглох ли Бог в Аушвице, в Равенсбрюке, в Хатыни, в деревнях Копище и Ола, и тысячах других... Или, наоборот, он ожил в последних взглядах и последних вздохах мучеников. На этот вопрос... на него тоже нет ответа. Истина не то, что ты знаешь, а то, что ты есть. Истину нельзя знать, в ней можно только быть или не быть. Или верить и не верить.
Анна молча выслушала его исповедь. Спросила:
— Это вы ездили с выставкой по городам Германии?
— Да. Много лет... Отец уже давно умер. Если вы не захотите больше со мной общаться, я пойму. — Георг посмотрел на нее и отвел глаза. Наверное, в ее взгляде он прочитал что-то такое... Анна кивнула и встала. Ее родные погибли в деревне Копище, сгорели. Уцелела чудом только бабушка, тогда 16-летняя девочка. Больше этого человека она не видела. Прощать была не готова.
Но этот разговор забыть не смогла. Дома стала искать информацию в интернете. Паричский район Гомельской области. 14 января 1944 года. Вот. Деревня с забавным названием Ола, будто осколок от слова «колокола». По-белорусски Ала. Алая кровь, застывшая лужицами на промерзшей земле. Информации было очень мало. Анна поискала еще, нашла почти все, что имелось в поисковиках, в том числе и на белорусском языке. Действительно, факты чудовищные. Почему мы раньше об этой трагедии не слышали? Только о Хатыни, ставшей символом всех сожженных деревень. Странно... Надо бы узнать побольше.
Но Анна на время забыла об этой истории. Писала новые книги, выступала на встречах с читателями, ездила на литературные фестивали. Как-то раз в сети промелькнула информация о литературном фестивале в Гомеле «Славянские литературные дожинки». Ей стало интересно. В Гомеле она бывала не раз, там жили родственники и она очень любила это чудесный город на берегу Сожа, да и всю Беларусь, во многих городах которой тоже бывала не единожды. Была какая-то в этой стране непередаваемая аура, какой-то особенный славянский флер, была живая память и непреходящее следование традициям.
Когда получила приглашение на фестиваль, с изумлением увидела в программе, что они посетят эту самую деревню, Олу, о которой она услышала в Освенциме от немца. Ждала этого дня с нетерпением. Автобус с участниками фестиваля довольно долго вез их сначала в Светлогорск (как оказалось, Паричский район был переименован в Светлогорский), там их радушно, как и по всей белорусской земле, встречали, а потом они поехали по лесной чаще, которыми славится белорусская земля, углубляясь в шумные дебри зеленого белорусского золота. Лес жил своей лесной природной жизнью: он шелестел, свиристел, цокал и лопотал, журчал и ворчал на непрошенных гостей.
...Это был большой мемориал, очень необычный, поражающий своим величием. Мемориальный комплекс из мрамора, гранита и бетона. На входном портале всего три буквы на белорусском языке: Ала. Появился он здесь недавно, в 2020 году, в память об уничтоженной нацистами деревне. Это уже не была деревня. Они увидели ее тень. Тень той жизни, которая была и которой нет. Из-за войн, из-за человеческой жестокости. По ощущениям — Ола молчала. Причем тишина эта, плотная, ватная, для леса была нехарактерна. При том, что вокруг глухие леса, это же заказник. Но звуков не было. Ни птичьего свиста, ни гомона, ни шелеста деревьев. Они будто замерли, окаменевшие. Но внезапно тишину, как худое полотно, разорвал вой сигнализации. Да, как оказалось, в технике что-то перемкнуло и ее долго не могли отключить. Этот жуткий вой сопровождал их группу еще долго. И нет, он был не случаен. Анна знала это точно.
К ним вышла немолодая невысокая женщина, представилась: Наталья Григорьевна Гавриленко, директор Чирковичского филиала Светлогорского историко-краеведческого музея. Все стояли молча, в каком-то напряжении, уже понимая, что сейчас они услышат что-то обжигающее душу и неукладывающееся в сознании.
До войны в Оле было всего тридцать четыре дома и жили примерно сто семьдесят человек. Большинство семей носили три фамилии — Дикун, Зыкун и Курлович.
— Обычные наши люди, которые привыкли трудиться. Работящие, хозяйственные. В основном работали в колхозе, — начала свой рассказ Наталья Григорьевна.
Во время оккупации деревня стала прибежищем для тысяч людей. Она находилась глубоко в лесу, добраться сюда было крайне сложно. Кроме болот — река Ола. Зимой река замерзала, и можно было прийти в деревню. Сюда и потянулись женщины, старики и дети из населенных пунктов Паричского и Стречинского районов. Шли прятаться от немцев. Просились в хаты, хозяева всех принимали, кидали на пол солому, и так ютились по две-три семьи. Это пятьдесят-шестьдесят стариков, женщин и детей. Были заняты все хозпостройки. В январе сорок четвертого в Оле находились около двух тысяч человек.
К этому времени многие населенные пункты Беларуси уже жили мирной жизнью. А здесь фронт остановился. Болотистая лесная местность стала серьезным препятствием для армий Третьего рейха. Вермахту был отдан приказ строить мощную линию обороны. Для этого в близлежащих деревнях стали разбирать дома. Некоторые населенные пункты уничтожили полностью, часто вместе с мирным населением. Вокруг шли страшные бои, земля сотрясалась от снарядов. Советские войска отвоевывали каждый метр. Люди ждали освобождения со дня на день, ведь еще 27 ноября 1943 года Красная армия вошла в Шатилки. Сегодня это город Светлогорск, он находится в двадцати километрах от Олы.
Многие жители окрестных деревень уходили в леса. Несмотря на зиму, лютый холод, они считали лес своим единственным спасением. Он укроет, не даст умереть с голоду. А кругом уже пылали деревни. В лесу люди ели почки с деревьев, кору, чтобы найти что-то сьестное, шли в Олу, в надежде отыскать мерзлую картошину, листок капусты.
Восьмого января 1944 года началась Калинковичско-Мозырская наступательная операция под командованием Рокоссовского. 61-й и 65-й советским армиям противостояли группы армий Центр и 2-я немецкая армия. Одиннадцатого января был освобожден Ельский район. Фронт приближался к Оле. Деревня в прифронтовой полосе все еще находилась в окружении немецких войск.
И в конце декабря гитлеровцы предприняли успешный контрудар.
— У моей бабушки в Чирковичах на постое стоял советский офицер. Перед отступлением он сказал: «Мы отступаем, и вы уходите, потому что немцы будут зверствовать». Бабушка успела уйти с нашими войсками. Но многие остались. Кто, может, свое хозяйство пожалел, кто понадеялся — ну переживем как-нибудь... Да и возле Чирковичей лесов не было. Прятаться было фактически негде, вот и стали уходить по льду на другой берег, — рассказывала Наталья Григорьевна.
Так в Оле и близлежащих лесах зимой с сорок третьего на сорок четвертый год собралось большое количество людей...
***
Они шли дальше по мемориалу. Вот вырезанные в бетоне фигуры людей. Они символизируют только тень, оставшуюся от целых семей. В разных местах мемориала ярко вставала перед глазами какая-то картина, какая-то ситуация, и это было так реалистично, что Наталья Григорьевна порой не могла дальше говорить. Стояла молча несколько секунд. Молчали и слушатели. Молчал и лес. Анна ее понимала: в Аушвице в камере подземелья одиннадцатого блока, где люди погибали от голода, она въяве увидела их, сидящих возле стен, лежащих на полу… Этого зрелища не выдержало сознание, оно спасло ее от помутнения рассудка, приведя в такое же состояние ступора. Очнулась она только наверху, причем все время шла сама — за своей группой, но как вышла наружу — не помнила.
Наталья Григорьевна еще минуту помолчала и сказала:
— Здесь погибла моя тетя.
Той зимой на мосту через реку Олу двое парней убили немца, фельдъегеря почтовой службы. Была объявлена карательная операция. Это одна из версий причин преступления, совершенного в Оле.
— Люди понимали, что немцы будут зверствовать, и буквально все ушли в лес. Но четырнадцатого января был престольный праздник. А у нас обычай такой: собираются родственники, идут в церковь, потом ходят в гости. И вот тринадцатого января не все, но многие жители вернулись в Олу, чтобы встретить этот праздник, побыть дома, хлеб испечь, — продолжила свой рассказ Наталья Григорьевна.
А наутро в деревню вошли каратели.
Ола была уничтожена за две недели до освобождения этой территории Красной армией. Первыми из красноармейцев в Олу пришли те, кто служил в 74-м военно-строительном отряде при 48-й армии и перед генеральным наступлением укладывал дороги. Вначале им показалось, что какие-то озерца блестели то там, то там. Когда они подошли ближе, то увидели: это было застывший человеческий жир.
Среди бойцов этого подразделения был и будущий писатель Сергей Голицын. Спустя сорок лет после трагедии в своей книге «Записки беспогонника» и в очерке «Яблоневая ветка Белоруссии» он описал то, что увидели солдаты в Оле. «Так уж повелось с начала войны, что солдаты в поисках картошки всегда залезали в подполы сожженных домов. Залезли и тут. И в одном из подполов обнаружили несколько обугленных трупов, в том числе и детский — лет шести — не то мальчика, не то девочки. Ноги, туго обвязанные онучами с лыковыми лапоточками, почему-то уцелели. Другие трупы превратились в груду обугленных костей, даже нельзя было сосчитать — сколько же народу тут погибло.
...Бойцы, завязав платками или тряпками носы и рты, принялись вытаскивать останки из всех подполов подряд. Смешались почерневшие кости, обгорелые обрывки одежды, сколько обнаружилось трупов, сосчитать было невозможно. Потом прибыла специальная команда. Считали и хоронили в одной огромной яме-могиле.
Наверное, вот как пришла смерть. Люди тесно набились в каждый дом. Гитлеровцы их подожгли. Выскакивать — означало попасть под пули автоматов, и несчастные спрятались в подпол, навалившись друг на друга. Они погибли скорее всегозадохнувшись от дыма, а потом уже к мертвым подобрался огонь».
Люди шли в Олу круглосуточно. Они искали здесь спасение, убегали от нацистов, которые громили и разрушали их дома. Но некоторые семьи, как выяснилось, сюда пришли, потому что им немцы сказали, что будут раздавать в Оле коров. Скорее всего, солдаты тыловых частей германской армии знали о предстоящей расправе над гражданским населением.
Что же произошло в Оле, в глухой лесной деревне на болотах? Сегодня вопросов больше, чем ответов. О трагедии в Оле, где за день уничтожили двенадцать Хатыней, до сих пор практически ничего неизвестно. Ни того, что стало причиной кровопролития (есть только версии), ни того, кто учинил зверскую расправу над мирным безоружным населением.
После войны следственные органы искали людей, которые чудом выжили в огне Олы. Их воспоминания и есть аргумент против искажения исторической правды. Только местные делились воспоминаниями неохотно.
— Такое больно вспоминать, — предположила Наталья Григорьевна. — После войны на эту тему говорили очень мало. Наш народ столько пережил, что это просто не хотели ворошить. Люди не готовы были рассказывать. Поэтому очень мало сохранилось воспоминаний об Оле, собирали и собираем букально по крупицам.
— Что же, совсем не сохранилось никаких документов? —спросила Анна. — В немецких архивах есть документы воинских частей вермахта, вполне возможно, там имеются материалы.
— Да, мы знаем, — ответила Наталья Григорьевна. — Проблема в том, что это происходило накануне операции «Багратион» и многие документы немцы при отступлении уничтожили. Хотя мы продолжаем поиск.
***
За несколько часов нацисты уничтожили в Оле более тысячи семисот человек. Это официальная цифра, вошедшая в современную историографию. Основанием для данных послужил документ от 10 апреля 1945 года «Акт ЧГК Паричского района о здодеяниях немецко-фашистских захватчиков». В нем говориться: «В 8 часов утра 14 января 1944 года группа немецких палачей, неизвестно по численности и воинской части, ворвалась в деревню Ола, где было согнано население с других населенных пунктов и сельсоветов. Блокируя деревню, подожгла и расстреливала людей любого возраста, трупы расстрелянных сжигали, ловили граждан и бросали в огонь живьем. За день чинимых зверств в деревне Ола 14 января 1944 года расстреляно и сожжено живьем всего 1758 человек. Из них мужчин 100 человек, женщин 508 человек, детей 950 человек, стариков 200...»
Очень скупая информация, в основном с советской стороны. Есть еще один документ с пометкой «Совершенно секретно». Он датируется мартом сорок четвертого года, хранится в Национальном архиве Беларуси. Это докладная записка на имя секретаря полесского обкома КП(б)Б Левицкого о состоянии населенных пунктов, вторично освобожденных от немецко-фашистских захватчиков. «Деревня Ола, состоящая из 30 дворов, полностью сожжена немецкими оккупантами, как жилые так и хозяйственные постройки. Из населения эвакуировались 20 человек. Немецкими извергами были зверски замучены в количестве 1200 человек. Кроме того 500 человек сожжены живьем, а всего в деревне Ола уничтожены 1700 человек...»
Из протокола допроса свидетеля Евгения Чумакова: «Карательные отряды сделали налет на деревню Ола, окружили, выгнали всех на улицу, построили в колонну, после стали разбивать на группы примерно 50-70 человек, закрывать в постройки, после, когда все были заперты, они открыли огонь по постройкам, стали бросать гранаты в окна и поджигать дома. В стороне, где находился я со своей семьей, отказал немецкий пулемет, в это время мы проломали дверь постройки и бросились бежать... моя семья с родными погибли — 9 душ».
Из протокола допроса Ольги Белой:
«14 января в деревне Ола было собрано немцами до 2000 (двух тясяч) мирных граждан — детей, женщин, стариков. Всех заперли в риги и сараи и начали расстреливать. Я с моей семьей, 5 детей и муж попала в один сарай с другими жителями... Все 30 человек, которые были в хлеву, были расстреляны, в том числе мои родственники за исключением меня и ребенка Виталия, который был ранен. Я же в момент расстрела присела и на меня упали стоявшие впереди мой муж и дети, под трупами я осталась жива, потом с моим раненым ребенком убежала. После расстрела деревня была сожжена...»
В деревню пришла тысячная армада солдат вермахта. Кроме воинских подразделений были привлечены полицейские формирования. Вполне вероятно, что не обошлось без подразделений СС. Головорезы в черной форме отличались особой жестокостью. Очевидцы вспоминали, что слышали и русскую речь. Значит, были привлечены и бандеровцы, которые сжигали и убивали людей на территории Беларуси с начала войны.
— Деревню окружили, расчищали дорогу автоматными очередями. Те, кто находился в домах на окраине, пытались уйти в лес. Он совсем рядом. Но убежать удалось немногим, в людей стреляли, на детей натравливали собак. — Наталья Григорьевна снова немного помолчала. — Двоюродный брат моей мамы рассказывал, как убегал. Он бросился бежать с крайнего дома в лес, а немцы пустили овчарку. Он бежал последний, самый маленький, овчарка его догоняла, прыгала, толкала в спину, он падал в снег, подхватывался и бежал дальше. Опять овчарка догоняла, он опять падал в снег и так несколько раз, но он добежал до леса. Просто немец пожалел свою овчарку, не стал стрелять.
Вторая версия трагедии в Оле — это стремительное наступление Красной армии, а значит удержать большое количество людей на переднем крае обороны немцы не могли. Поэтому решили ликвидировать сборный пункт, которым стала Ола.
Восстановить события, которые происходили в Оле 14 января 1944 года сегодня можно еще и по воспоминаниям косвенных свидетелей, тех, кто находился в лесу рядом с деревней и детьми тех, кто выжил в огне.
— Один из выживших свидетелей видел, как женщина вела двух девочек, одной пять-шесть лет, другой семь-восемь, а рядом шла бабушка соседка, она попросила ее: ты присмотри за моими детьми, а я вернусь домой. Подошла к фашисту и говорит: я пойду в свой дом и там сгорю. Тот засмеялся, облил бензином, бросил спичку и она как факел пошла в свой дом.
Анна замерла. Эту историю она слышала от немца в Освенциме! Не может быть! Она слушала и понимала: осознать это нельзя, непостижимо и противоестественно было все. Слова покрывались коркой льда, крошились, и она случайными кусками, осколками, но все же запоминала то, что говорила Наталья Григорьевна. Эти осколки норовили проскользнуть мимо сознания, как холодные безмолвные рыбы в бурлящем потоке, потому что это край жизни, и уже не важно, ясно там или тьма: сгоревшие живьем люди были перед глазами, так и оставшиеся стоять плотно друг к другу. Как живые. А тронешь — рассыпятся в прах.
— Как... Простите, как звали эту женщину? — решилась она спросить.
— Ее звали Аксинья Курлович, жена бухгалтера колхоза. Бабушка, которой Аксинья доверила детей, Александра Дикун, самая старшая жительница Олы, на момент трагедии ей было сто десять лет. Аксинья думала, что их не тронут. Но старушка и дети тоже погибли...
На окраине деревни за домами стоял большой колхозный сарай. Он стал братской могилой для большинства людей. Сюда их сгоняли, многие были в легкой одежде и босиком. Во время карательной акции нацисты устроили развлечение для офицера. Он наблюдал со стороны за тем, как гонят людей убивать. Но, видимо, не хватало драмы. По его команде конвоиры отходили в строну, и он бросал гранату в толпу жертв. Его забавляли взрывы, крики и стоны людей, которые были слышны в соседних селах.
Оставил воспоминания о том страшном дне и чудом выживший житель деревни Ола Тарас Колеснев: «Меня ранило в голову. Истекая кровью, неподвижно лежу в снегу и вижу такое. Вот ведут очередную группу моих односельчан, человек 40. Среди них узнаю жену и детей. Она с младшим сыном идет сзади, оглядывается, меня, наверное, ищет... В метрах двадцати на кургане стоит низенький толстый офицер. Он снова выкрикнул то же, что и прошлый раз, когда вели меня. Конвойные бросились в стороны от людей и упали в снег. Офицер размахнулся и швырнул гранату в самую гущу людей. Затем вели следующую группу...»
***
И все же у историков есть предположения, кто стоял за зверскими убийствами в Оле. С большой долей вероятности это 45-я и 707-я немецкие дивизии. Они были и ранее замечены в многочисленных преступлениях на территории Белоруссии. Ола — это не единсвенное место, где они совершили злодеяния.
В декабре 1945 года перед судом в Брянске — он вошел в историю под названием «Брянский Нюрнберг» — предстали четверо нацистов. Два ефрейтора — Карл Теодор Штайн и Мартин Адольф Лемлер и два высших чина — генерал-лейтенант Фридрих Густав Бернгардт, бывший командующий тыловым округом 2-й танковой, затем 9-й пехотной армии, и генерал-майор Адольф Гаман, бывший комендант городов Орла, Брянска и Бобруйска. Свиделем на процессе выступал один из очевидцев, Артем Устименко.
«14 января 1944 года в нашу деревню Ола прибыли немецкие части и жандармерия, окружили деревню, это было в 8 часов утра. Стали поджигать деревню, а население загнали во дворы и расстреляли из автоматов, а также бросали в людей гранаты. Всему этому я был очевидец, так как мне удалось спрятаться на чердаке своего дома. В моем дворе было расстреляно до 100 человек мирных жителей, в том числе и мои родственники. Всех убитых немцы бросали в огонь. Когда мой дом стал гореть, мне удалось убежать в лес... В моей памяти и теперь стоит жуткий плач женщин и детей, погибающих в огне».
Тридцатого декабря 1945 года в одиннадцать утра в Брянске огласили приговор: Штайн был приговорен к двадцати годам каторжных работ, Бернгардт, Гаман и Лемлер — к смертной казни через повешение. Приговор обжалованию не подлежал и спустя всего несколько часов был приведен в исполнение. Казнь состоялась на городской площади Брянска. Пройдут годы, и на единственном в мире кладбище сожженных деревень в Хатыни будет увековечена Ола как невозрожденная деревня.
Хотя поначалу, когда после Победы домой стали возвращаться мужчины, в Оле вновь стали строить дома. На месте тех, что сгорели, строительство не вели. Но деревня считалась неперспективной и планировалась к отселению. В начале восьмидесятых годов уехал последний ее житель.
Долго статус деревни с Олы не снимали — в память о трагедии. До 2013 года была деревня Ола без единого дома.
Несколько лет назад студентка Гомельского медуниверситета Татьяна Романюк, уроженка этих мест, рассказала об этой истории президенту Беларуси Александру Лукашенко. Ее поддержал почетный гражданин Светлогорска, поэт, писатель и журналист Изяслав Котляров.
— У меня какая-то связь с этим местом. Когда начинаю вспоминать... Даже сейчас говорю с вами, а у меня идет мороз по коже. Когда сделали мост и стали проводить митинги, возлагать венки, у меня это чувство стало проходить. А когда я увидела комплекс... Знаете, это нужно было сделать. Вы же сами видите, насколько это величественно и одновременно гармонично... Приезжаешь и чувствуешь особую энергетику этого места, — призналась Наталья Григорьевна.
Это была всенародная стройка, которая шла под патронажем президента Беларуси. До этого здесь стоял типовой памятник, на плитах — около пятисот фамилий солдат и офицеров, освобождавших эту землю. И ни одного имени мирного жителя. Но местные знали, что их родственники тоже покоятся в братской могиле. Две тысячи двести пятьдесят три человека, вместе с воинами. Поэтому цветы к мемориалу несли не только в память об освободителях, но и в память о своих родных.
На месте сарая, где сожгли людей в январе 1944 — колокола, двенадцать немых и один звонящий. Онемевшие от ужаса колокола. Цифра неслучайная. Это количество деревень, жители которых погибли в Оле. Все, кто приходят сюда, могут один раз услышать этот звон. Он словно разрезает плотную тишину и долго плывет над верхушками деревьев.
На мемориале пока по-прежнему лишь имена погибших воинов. Исследовательская работа продолжается. Семь пустых стел на входе — место, где будут выбиты имена сожженных и расстрелянных в Оле людей. Тысяча семьсот пятьдесят восемь отнятых жизней навсегда будут вписаны в историю о геноциде советского народа. Эту страницу еще предстоит дописать.
А на пригорке, где возвышается Поклонный крест, высадили двенадцать яблонь сорта Ола, по одному саженцу в память о жителях двенадцати окрестных деревень, погибших здесь. Символично, что у деревьев красноватый ствол, красные плоды и цветы красноватого оттенка.
«Земля стынет от человеческой злобы, — написал насельник Никольского монастыря в Гомеле архимандрит Савва (Мажуко). — …Земля остыла, вымерзла, отравившись человеческой кровью, мы насильно напоили ее убийством, местью, злобой и высокомерием. И вместе с землей вымерзли и наши души, потеряли чуткость, отвыкли от доброты. Нас уже не пугают новости об убитых, раненых, калеках. Мы теряем чувствительность к человеческому страданию. Люди превращаются в цифры, безропотно дающие себя складывать, вычитать, извлекать проценты.
…Сколько еще дорог нужно выстелить человеческими телами, чтобы люди отвыкли от войн? ...Но никогда не бросят христиане умолять, просить, уговаривать, делать все возможное, чтобы не страдали люди, чтобы души отогреть от ненависти».
Анна ехала в автобусе и понимала, что сегодня ночью уже не уснет. Ей нужно было записать все услышанное, а потом рассказать тем, у кого еще не «вымерзли души». Не дать им вымерзти. Она должна об этом написать.