Вера и Николай познакомились на третьем курсе кулинарного техникума, когда учились разделывать рыбу на филе. Вера тогда чуть не отхватила себе палец тупым ножом, а Николай подхватил её руку прямо над миской с рыбой.
— Аккуратней, Золушка. Пальцы нам ещё пригодятся, пельмени лепить, — сказал он, а Вера, круглая сирота из детдома, которая терпеть не могла жалость, почему-то не вырвала руку. Только шмыгнула носом и тихо сказала: «Спасибо».
Он и сам рос без матери, с бабушкой в деревне Красноземово, так что друг друга они понимали без лишних слов. Свадьбу играли скромную: купили торт, нарезали салаты на скорую руку. Бабушка Николая тогда уже еле ходила, но на табуретке в углу сидела, крестила их и плакала от радости. А через три месяца её не стало. Словно напоследок хотела убедиться, что внук не один остался.
— Царствие небесное, — выдохнула Вера, когда получили свидетельство о смерти. — Жаль бабушку. Хорошая она была. Но что уж теперь, — вздохнула Вера. — На могилку будем ездить часто, правда Коля? За домом ведь нужно присматривать.
— Правда, милая, – грустно улыбнулся Коля.
Жили они теперь в городе – в однокомнатной квартире Веры, которую она получила от государства как круглая сирота. А в деревне дом стал… дачей что ли. Наведывались молодожены часто, весной огород посадили, а на могилке бабушки на деревенском кладбище – цветы.
Жили без роскоши, но и не голодали. Вера крутилась в заводской столовой: щи да котлеты, котлеты да щи. Николай устроился в модное кафе «Астория» — там и стейки, и супы-пюре, и подача такая, как в дорогих ресторанах.
Но зарплаты смешные. Зато со столовой домой Вера приносила буханку свежего хлеба да пару пирожков с повидлом. А Николай иногда мог принести несколько порций мяса или сыра, оставшихся после банкета. Да и шеф не жадничал, делился с поварами излишками.
— Коль, а может, ребеночка родим? — спросила как-то Вера, глядя на соседку, которая вышла во двор с коляской, где спал новорожденный малыш.
Николай только крякнул, почесал затылок — его вечную привычку — и уставился в пол.
— Вера, ну ты чего? У нас ипотеки нет, это да, но вон, холодильник старый, каждые три месяца ремонтирую, балкон отремонтировать, застеклить планировали. В деревне веранду нужно оштукатурить. А если ты в декрет уйдешь, мы на одних макаронах с тушёнкой сядем. Не потяну я один. Не хочу, чтобы мой ребёнок — в чём-то нуждался. Я сам через это прошёл. Ты — прошла. Подкопим ещё, ремонт доделаем — и тогда.
Вера вздохнула. Она понимала. Помощи ждать неоткуда. Не пойдёшь же к чужим людям кланяться. Своих родных нет. Детдомовская такая правда: положиться можешь только на себя и на мужа.
И начали они экономить на всём. Вместо кафе — домашние пельмени раз в неделю. Вместо новых джинсов — секонд-хенд, но такое, что потом соседки ахали: «Верка, да где ты такую вещь отхватила?». Летом отпуск проводили в Красноземово. Речка, лес, огурцы с грядки, клубника прямо с куста. Николай грибы собирал, а Вера потом варила суп с грибами, картошку жарила — запах по всей деревне стоял такой, что мужики с соседних участков через забор заглядывали:
— Ну и жена у тебя, Николай! Хоть на телевидение, на кулинарный конкурс отправляй. Запахи… как с ресторана!
Семеновы откладывали каждую копейку. Тысячу, две, десять. Через год во всей квартире косметический ремонт сделали: обои дорогие поклеили, люстру купили с хрусталиками, новую двуспальную кровать и небольшую кухню. Вера по вечерам ходила по комнате, гладила животик — пустой ещё — и мечтала. «Вот скопим, — думала, — тогда и мамочкой стану».
На пятый год брака накопили приличную сумму. Поехали в отпуск — опять же в деревню. Сидели на веранде, Вера пила чай, Николай чистил картошку в обеду. И Вере вдруг так тоскливо стало: «Господи, сколько можно ждать? Мне уже двадцать шесть. Не молодею».
— Коля, — задумчиво произнесла Вера, — а давай больше не предохраняться?
Николай поперхнулся, закашлялся, постучал себя по груди кулаком.
— Ты серьёзно? А деньги? А ремонт в деревне? А….
— Ничего, — перебила Вера, — справимся. Не в деньгах счастье. Вон у нас соседи, у них трое, живут же как-то. И без бабушек тоже.
Муж долго молчал. Почесал затылок, зачем-то почесал лоб, потом перечистил всю оставшуюся картошку. Вздохнул и сказал:
— Лады. Будь по-твоему. Но если что — я предупреждал.
Через два месяца Вера почувствовала, что от запаха жареного лука её выворачивает наизнанку. А к соленым огурцам, наоборот, тянуло так, что глазами бы всю банку съела. Вера купила несколько тестов и каждый из них подтвердил ее догадки.
Николая дома не было. Она присела на краешек старого дивана, обхватила себя за плечи и заплакала. От счастья. От страха. И от того, что надо будет бежать в женскую консультацию, становиться на учёт, а в животе — такая кроха.
Николай пришёл вечером с работы уставший, уронил сумку с продуктами на пол — оттуда выкатилась палка сервелата и пакет с кефиром.
— Ты чего ревёшь? — спросил он, скидывая кроссовки. — Опять сериал про любовь?
Вера молча протянула мужу полоски. Он посмотрел, перевёл взгляд на жену, затем, снова на полоски. Крякнул, улыбнулся во весь рот, и вдруг — как подпрыгнет!
— Папкой, значит, буду?! — заорал он на всю квартиру так, что у соседа сверху что-то со звоном упало. — Господи, я — папа! Вер, а ты — мама! Господи, ну наконец-то!
Николай подхватил жену и закружил по комнате. Кружил, пока у неё голова не закружилась. Потом поставил на пол, опустился на колени и положил голову на её пока ещё плоский живот.
— Здравствуй, маленький, — прошептал он. — Ты там слышишь? Это я, твой папка. Обещаю, что мы всё устроим. Будет тебе и коляска, и куча игрушек. И даже этот, как его… суп-пюре из брокколи, хоть я сам его терпеть не могу.
— А если девочка? — всхлипнула Вера.
— И девочка - хорошо! Научу дочку на велике кататься. И косы заплетать научусь, не велика наука.
Шли недели. Вера ходила как на крыльях, хотя токсикоз мучил жутко. На работе поварихи жалели, давали на обед только сухарики и чай с мятой. Николай приносил домой молочку, уговаривал есть хоть через силу. А потом пришёл день УЗИ.
Восемь недель. Маленький комочек счастья, — так сказала врач, медсестра с добрым лицом и с синими стрелками на веках. — Даже два комочка.
Вера не поняла сначала. Думала, ослышалась.
— Как — два? — переспросила она, щурясь на экран.
Врач улыбнулась, повернула монитор поближе.
— А вот так. Видите две точечки? Два плодных яйца. Двойня у вас, мамочка. Поздравляю!
Вера ахнула. Схватилась за край кушетки. А потом как расхохочется — прямо со слезами, с икотой.
— Двойня! Двое! — кричала она в коридоре, набирая номер Николая. — Колька! У нас двое! Слышишь? Две фасолинки!
В трубке было тихо. Секунд двадцать, не меньше. Потом Николай выдохнул как-то непривычно, с хрипотцой:
— Двое… Вера. Ты серьёзно?
— Ну да! – снова засмеялась Веры, думая, что муж опешил от радости.
— Я думал нам и втроем в однушке тесно будет, а оказывается… вчетвером? – еле ворочая языком, осторожно спросил Николай, словно надеялся, что жена пошутила.
— Родим — переедем. Продадим твою избушку в Красноземове, добавим материнский капитал — и трёшку возьмём. Да не бойся ты, отец - герой!
Николай попытался порадоваться. Правда, попытался. Но вечером дома Вера заметила, как муж ходит по кухне из угла в угол. Раз — к плите. Два — к холодильнику. Три — опять к плите. Молчит. Чешет затылок. А потом пропадать начал. Приходит с работы поздно, на ужин «не хочу, я в кафе перекусил», и сразу в кровать, лицом к стене. Вера сначала грешила на усталость. Ну, думает, человеку страшно. А потом обида закипела. Ведь такая радость у них! А он… не мычит, не телится.
Первые три дня Вера терпела, а на четвёртый не выдержала.
— Коля, — сказала она, когда он, как тень, прошлёпал мимо неё к дивану. — Сядь. Поговорить надо.
Он сел на край дивана, глаза опустил. Руки на коленях, пальцы перебирают невидимые нитки.
— Говори, — приказала Вера. — Что у тебя на уме? Детей не хочешь? Или меня разлюбил? Говори как есть.
— Вера, ты что? — поднял он наконец голову. Глаза красные, невыспавшиеся. — Какой не люблю? Я без тебя жить не могу. Совсем дура, что ли?
— Тогда в чём дело? Ты как привидение ходишь. Мы столько лет ждали, я беременна наконец — а ты… Ты после УЗИ даже не улыбнулся нормально ни разу. Вечно лицо перекошенное. Двойня — это ж счастье!
Николай тяжело вздохнул, как паровоз перед отправлением.
— Вер, а ты посчитала? Двойня — это ж не два счастья, это две жопы. Два памперса одновременно. Две коляски не влезут в лифт. Две кроватки в одной комнате — ещё туда-сюда, но если оба плакать начнут ночью, ты что, разорвёшься? А если болеть будут? А когда в сад пойдут — это ж два комплекта одежды, две сменки, два портфеля в школу. Все вдвойне, понимаешь? А кружки? А секции? — он говорил всё быстрее, сбиваясь, как заевшая пластинка. — А самое главное — ты. Если ты уйдёшь в декрет, а я один на четверых — нет, на четверых, нас же двое взрослых — то есть нас двое, и двое детей — это получается, на четверых? Нет, погоди, я запутался.
— На четверых, — сухо поправила Вера. — Я пока в состоянии посчитать. Обращайся, если что , – с сарказмом ответила жена и поджала губы.
— Ну вот! На четверых. Моей зарплаты в «Астории» не хватит. Даже с твоими декретными. А когда ты на работу сможешь выйти – это еще неизвестно. То один малыш заболеет, то другой – сопливит. Скорее всего, пока в школу не пойдут, ты не сможешь нормально работать – на ставку.
Вера слушала, поджав губы. Глаза засветились влагой, но она изо всех сил держалась. Не хватало ещё при нём разрыдаться.
— И что ты предлагаешь? — спросила тихо жена.
Николай замолчал. Так надолго, что в соседней квартире за стенкой включили телевизор — запел какой-то эстрадный певец про белую черёмуху. Вера хотела уже встать, уйти на кухню, налить себе воды, но муж вдруг заговорил. Глухо, с паузами, будто каждое слово давалось с невероятным трудом.
— Есть… такая процедура. Я в интернете читал. Называется селективная редукция. На ранних сроках. До тринадцатой недели. Врачи убирают один эмбрион… а второй остаётся. Один ребёнок. Одни расходы. Однокомнатная — не проблема, втроем-то не так уж тесно. И ты…
Он не договорил. Потому что Вера вскочила. Лицо её стало белым, как наволочка на их кровати.
— Что ты сказал? — голос её задрожал, превратился в тоненькую ниточку. — Ты предлагаешь… уб…ть одного из наших детей? Чтобы нам было удобнее жить?
— Вер, это не ребёнок ещё, — забормотал Николай, пятясь к стене. — Это эмбрион. Научно говоря, просто клетки.
— Да ты с ума сошёл! — закричала Вера так громко, что сосед сверху застучал по батарее. — Это не клетки! Это наш ребёнок! Это кроха, который у меня в животе! У меня, понимаешь? Я его чувствую! Ещё нет — но я знаю, что он там есть! И второй! Оба!
— Да не чувствуешь ты ничего на восьмой неделе, — попытался возразить Николай, но уже понимал, что проиграл. Смотрел на жену, на её округлившиеся от гнева глаза, на сжатые кулаки — и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Вон! — заорала Вера, показывая на дверь. — Вон из моей квартиры! Я на развод подам! Ты слышишь? Я не хочу тебя больше знать! Чтобы… собственное дитя — да ты… да после такого…
Она запнулась, всхлипнула, и из её глаз хлынули слезы. Вера закрыла лицо руками и её плечи затряслись в беззвучном плаче.
Николай испуганно смотрел на жену и не знал что сказать. Только сейчас он понял, что натворил. Вера не простит! “Какой же я дурак. Идиот. Козёл последний. Читал в интернете, умный нашёлся,” – подумал Коля и упал на колени. Подполз к жене на четвереньках, обхватил её ноги, прижался к ним и тихонько завыл.
— Верочка… Верунчик… Прости, — бормотал он. — Дурак я, дурак. Не подумал. Испугался просто. Так испугался, что мозги отключились. Не буду я никого редуцировать. Слышишь? Да я этих детей… да я их уже люблю. Жду, люблю. В одной комнате? Ну и что. В тесноте, да не в обиде. Мы же сами в таких условиях росли — и ничего, людьми стали.
— Ты правда… не будешь больше… про это? — выдохнула Вера, поднимая заплаканное лицо.
— Слово даю, — сказал Николай твёрдо. — И если я ещё раз вслух или про себя… — он перекрестился, как бабушка учила, — то чтоб мне ни дна ни покрышки.
Вера уткнулась мужу в плечо и ещё долго всхлипывала, уже тише, спокойнее. Он гладил её по спине, покачивал, как маленькую, и думал о том, что в его жизни было много страхов — остаться одному, умереть с голоду, не найти работу. Но этого страха, который сейчас прошёл по венам ледяной водой — что жена может его выгнать, разлюбить, подать на развод — этого страха он не забудет никогда.
В общем, они помирились. Выпили чаю с вареньем из смородины, которое Вера сварила ещё в прошлом году в деревне, из деревенской черной смороины. Поговорили о том, как будут менять квартиру, как копить на двойную коляску, как назвать детей — если мальчик и девочка, то, может, Марк и Марья? Или по-простому: Маша и Миша? Посмеялись. Вроде бы всё наладилось.
Но ночами Вера не спала. Ложилась на бок, гладила живот, ещё совсем незаметный, и слушала тишину. Николай спал рядом, иногда вздрагивал во сне, что-то бормотал, а она лежала, смотрела в потолок, на который из коридора падал уличный свет, и снова слышала его голос: «селективная редукция», «клетки», «уберем одного».
И снова плакала. Тихо-тихо, чтобы не разбудить. Чтобы муж не проснулся и не увидел её слёз. Потому что он и так уже всё понял. Потому что она его простила. Но забыть — не могла. Как не могла забыть холод детдомовских коридоров, когда в шесть лет её никто не забирал на выходные, потому что некому, потому что никому не нужна.
«Простите меня, мои маленькие, — шептала она в темноту, поглаживая живот. — Ваш папа — хороший. Он просто испугался. Он вас очень любит. Мы вас никому не отдадим. И друг от друга тоже мы с папой никуда не денемся.».
За стенкой соседка включила телевизор, и оттуда снова полилась какая-то музыка. За окном шумел город, в котором у них не было ни родни, ни надёжного тыла, — только крошечная однушка, немного денег и два крошечных сердца, которые бились где-то внутри, в темноте и тепле, и знать не знали, что взрослый мир уже успел их испугаться.
****
Малыши родились в начале марта, когда за окном еще снег лежал, а солнце уже по-весеннему припекало. Вера тогда намучилась — роды долгие, тяжелые, но как услышала первый крик, так все и забылось. А когда второго родила, тот запищал тоненько-тоненько, как котенок.
— Два богатыря! — сказала акушерка, укладывая их на живот Вере. Один и правда был крепыш: розовый, громкий, кулачки сжаты. А второй — малявочка, бледненький, губки трясутся.
Назвали их в честь дедов. Крепыша — Иваном, в честь отца Николая, которого тот никогда не знал. Слабенького — Александром, в честь бабушкиного отца, про которого она много рассказывала. Но по жизни звали просто: Ваня и Саша. Братья были похожи как две капли воды.
— Глянь-ка, у Вани щека круглая, как колобок, а у Саши — худенькая, но глаза одинаковые. Батюшки мои, как же я их не перепутаю, когда вырастут? – сказала Вера мужу тихонько.
— По характеру, — усмехался Николай. — Ванька наш — командир, орет, требовать будет. А Санька — философ, молчаливый.
Ваня брал грудь жадно, чмокал, быстро наедался и засыпал. Саша же присасывался слабо, через минуту выплевывал, плакал. Вера встала к детям по ночам через каждые полтора часа, а то и чаще. Николай пытался помогать — вставал, подавал пеленки, держал бутылочку, но через неделю так вымотался, что однажды заснул стоя, прислонившись к дверному косяку. Вера его пожалела, отправила спать на кухню.
Так и повелось. Вечером Николай ставил раскладушку между столом и холодильником, а утром, еще сонный, складывал ее и уносил на балкон. Кухня была маленькая, проходная, так что мужу приходилось поджимать ноги, чтобы не стукнуться о кухонный гарнитур. Но он не жаловался. Только иногда, уходя на работу, целовал Веру в макушку и шептал:
— Держись, мать. Подрастут, полегче будет.
Вера с сыновьями спала на большой кровати. Ваня — с краю, толстенький калачик, сопел в две дырочки. Саша — у стенки, на подушке, чтобы повыше, потому что у него вечно носик закладывало. Она клала руку на его спинку — чувствовала, как тяжело дышит, как иногда вздрагивает во сне. И сердце сжималось.
— Только выживи, маленький, — шептала она. — Только выживи.
Саша выжил. Но болел часто. То красное горло, то отит, то бронхит. В поликлинику ходили чаще, чем в магазин. Участковый педиатр только вздыхала:
— Ничего, мамаша, перерастет.
А Вера думала: «Ваня-то не болеет. Отчего ж так?»
Но сравнивать вслух не позволяла. И себе не позволяла. Любила одинаково. Просто одного было жальче, а за другого — радостнее. Ваня улыбался в три месяца, сидеть начал рано, пополз — как танк, все на пути сметая. Саша же сидеть начал позже, ползал осторожно, будто боялся ушибиться. Но зато когда научился говорить — первое слово сказал «мама». А Ваня сказал «дай». Вера тогда и засмеялась, и заплакала одновременно.
— Вот они какие, — сказала она Николаю. — Один — дай, другой — мама.
— Ну и правильно, — отозвался муж из кухни, где чистил картошку. — Кто не просит, тот не получает. Ванька в меня. Санька — в тебя, тихоня.
Детский сад, ясли — это было спасением и испытанием одновременно. В два с половиной года Вера отдала малышей в ясли. По утрам поднимала в шесть, кормила кашей, одевала — и бегом, сначала в ясли, потом на работу, в столовую. Николай уходил раньше, в кафе с семи, так что все заботы лежали на ней.
Похудела Вера так, что ребра выпирали. Глаза впали, под ними — синие круги, как у панды. Но на работе поварихи жалели, подкармливали. Главный технолог, тетя Зина, строгая такая, иногда наливала ей тарелку супа и настойчиво говорила:
— Ешь, Верка. Тебе двоих детей растить. Себя не жалеешь, детей пожалей.
Выходные и праздники старались проводить в деревне. Дом в Красноземове хоть и старый был, но крепкий и очень теплый. Мальчишки летом носились по траве босиком, ели клубнику прямо с грядки, купались в речке. И Саша там как будто оживал: меньше кашлял, лучше ел, румянец появлялся.
— Надо нам сюда перебираться, — мечтательно говорила Вера, глядя, как Ваня поливает из лейки огуречную рассаду, а Саша собирает в ведерко камушки. — Воздух тут, благодать.
— А работа? — резонно возражал Николай. — Где я в деревне поваром устроюсь? В местной столовке за двадцать тысяч? Нет уж. Дом оставим как дачу. На лето приезжать, на майские, на выходные.
Вот и на эти майские собрались заранее. Вера испекла пирогов, нарезала салатов, собрала сумки, загрузила в старенькую «Ладу» Николая два пакета с вещами, игрушки. Мальчишкам уже по три с половиной года, шустрые такие, оба бегают как угорелые. Приехали в субботу утром.
Деревня Красноземово встретила их птичьим гомоном и запахом свежего навоза — кто-то из соседей уже грядки удобрил. Дом бабушкин стоял на пригорке. Видно его было издалека. Вера непроизвольно улыбнулась, увидев дом. Вся семья любила здесь отдыхать и с нетерпением ждали того времени, когда получалось приехать в деревню.
— Открывайте окна, — скомандовала Вера, входя с сумками. — Мальчики, не трогайте ничего! Сейчас приберемся, и будем обедать.
— Не хочу картошку кушать! — заныл Ваня. — Хочу мультики!
— В деревне нет мультиков, — строго сказал папа. — В деревне работа. А мультики — в городе, после садика.
Саша молчал. Он осматривался, ходил по комнатам, трогал пальцем обои, заглядывал в буфет. Большой старинный буфет из темного дерева, с резными ножками и стеклянными дверцами. Бабушка его очень берегла. Внутри на полочках стояли вазочки, пиалки, фарфоровые тарелочки с цветочками, а на самой видной полке — украшение, о котором Вера даже не задумывалась раньше.
Миниатюрный горшочек. Серебристый, с переливами, как перламутр. Из него будто вырастал букет полевых цветов: ромашки, колокольчики, васильки. Все из маленьких камушков — прозрачных, розоватых, голубоватых. Они искрились даже при тусклом свете. Вера всегда думала, что это просто красивая безделушка, может, из чешского стекла. Николай никогда про нее ничего не говорил.
— Мам, а что это? — спросил Саша, ткнув пальцем в стекло.
— Бабушкина цацка, — отмахнулась Вера, вытирая пыль. — Не трогай, разобьешь.
День прошел в трудах. Николай копал грядки, Вера за ним бросала картошку. Мальчишки помогали: Ваня таскал в ведерке прошлогодние листья, Саша сажал в землю палочки и объявлял их «деревьями». К обеду устали все. Поели супа, напекли на скорую руку блинов и, сытые, развалились. Ваня и Саша возились на веранде с пластмассовыми машинками. Николай прилег на старый диван в зале, сказал: «Я на полчасика», — и захрапел.
Вера мыла посуду, выглянула в окно — небо на западе потемнело, низкие тучи ползли быстро.
— Ой, кажется, дождь будет, — сказала она сама себе.
Не успела вытереть руки, как с неба как рубануло. Сначала крупные капли, потом стена воды. Мальчишки на веранде заверещали, побежали в дом.
— Закрывайте дверь! — крикнула Вера.
Дождь лупил по крыше, по жестяному подоконнику, по молодым листочкам. Запахло мокрой землей и грозой. В комнатах стало сумрачно, пришлось даже свет включить. Николай спал как убитый, даже не пошевелился.
— Скууучно, — протянул Ваня, швырнув машинку на пол. — Мы хотим гулять.
— На улице ливень, — терпеливо объяснила Вера. — Вот кончится — пойдете.
— А когда кончится? — спросил Саша, прижимая к себе машинку.
— Не знаю. Потерпите, сыночки. Давайте я вам сказку расскажу?
Рассказала про Колобка. Потом про Репку. Потом про Курочку Рябу. Мальчишки слушали, но через пятнадцать минут снова заныли. Ваня начал стучать ложкой по кастрюле, Саша — теребить занавеску. Вера вздохнула, полезла в сумку за раскрасками, но фломастеры кончились, а карандаши сломались. Дождь не кончался. Он лил и лил, и казалось, что так будет вечно.
— Ма-а-ам, — захныкал Ваня. — Я хочу на улицу!
— Нельзя, сказала же.
— А я хочу!
— Ваня, перестань.
Саша стоял у буфета. Смотрел на стеклянную полку. Тыкал пальцем в то место, где стоял горшочек с камушками.
— Мам, дай игрушку, — попросил он тихо.
— Какую?
— Вон ту. Красивую. Из буфета.
Вера обернулась. Увидела горшочек. Подумала: «Игрушка? Это ж хрупкая вещь. Но если не дам, опять рев поднимется, и Сашка расплачется, а у него от слез сразу нос закладывает». Она устала. Устала так, что голова гудела. Дождь за окном навевал тоску. Николай спит, а она на ногах с шести утра. И эти дети… любимые, но такие неугомонные.
— Ладно, — сказала она, открывая дверцу буфета. — Только осторожно. Не урони.
Она взяла горшочек двумя руками — он оказался тяжелее, чем ожидала. На дне была металлическая подставка, камушки поблескивали, букетик цветов — каждый лепесток будто живой. Поставила перед Сашей на пол, на коврик.
— Смотри, это не игрушка. Это украшение. Поиграй тихонько, и потом я уберу.
Саша сел на корточки, протянул руку. Ваня тут же подполз, забыв про дождь.
— Ого! Красивое! А камушки настоящие? А можно оторвать?
— Не смей ничего отрывать! — улыбнулась Вера. — Только смотреть.
Мальчишки затихли. Ваня трогал пальцем букетик, Саша гладил горшочек. Вера вздохнула, пошла на кухню ставить чайник. И в этот момент раздался голос Николая — спросонья, хриплый, а потом вдруг перешедший на крик:
— Вера! Что ты делаешь?!!!
Она выскочила в зал. Николай стоял на диване босиком, растрепанный, глаза вытаращены. В одну секунду он спрыгнул, подскочил к Саше, выхватил у него из рук горшочек — так резко, что ребенок охнул и заплакал.
— Ты что? — опешила Вера. — Отдай ребенку, пусть играет. Они тихо сидели.
— Играет? — Николай поднял горшочек над головой, будто спасая от наводнения. Лицо у него было красное, на лбу вздулась жилка. — Ты знаешь, что это за вещь? Знаешь, сколько это стоит?
— Ну и что? — пожала плечами Вера. Сердце уже кольнуло — она почуяла неладное. — Безделушка какая-то. Бабушкина. Игрушка же.
— Безделушка? — Николай засмеялся, но смех вышел нервный, злой. Он подошел к окну, повернул горшочек так, чтобы падал свет. — Вера, ты посмотри сюда. Видишь гравировку?
Вера подошла. На дне, крошечными буквами, было выбито: «К.Ф.» — и дальше какая-то загогулина, похожая на подпись.
— Вижу. Ну, фирма какая-нибудь. Ким? Фим?
— Фаберже, — выдохнул Николай, и в этом выдохе было столько торжественности, что Вере стало не по себе. — Карл Фаберже. Тот самый, яйца для императора делал. Это работа его мастерской. Понимаешь? Это не побрякушка.
Вера прислонилась к стене. Пальцы похолодели.
— Ты серьезно? Не шутишь?
— Какие шутки? — Николай бережно поставил горшочек на подоконник, отошел на шаг, будто боялся дышать. — Моей прапрапрабабке, слышишь? Прапрапрабабке, этот горшок сам князь подарил. Один из царских родственников, я не помню точно. Он у Фаберже заказывал подарки для любовниц. А бабка моя, из крестьян была, красавица невиданная. Князь в нее влюбился, хотел жениться даже, но родители не позволили. Она потом другого вышла — за нашего прапрапрадеда, кузнеца. А на прощание князь ей этот горшочек и подарил. Из жалости или из гордости. И сказал: «Береги, это настоящая ценность. Память о нашей любви. Счастье тебе принесет».
Вера слушала и не верила своим ушам. А Николай продолжал, разгорячась, будто прорвало плотину:
— Бабушка мне рассказывала. Когда большевики пришли, князя того расстреляли. А прапрапрабабка наша всю жизнь хранила горшочек в печи, за кирпичами. Обыскивали весь дом, когда зерно искали, — не нашли. Так и передавался из поколения в поколение. Моя бабушка, царство ей небесное, говорила: «Коля, это наша семейная реликвия. Никому не показывай. Только детям, и то, когда вырастут». Я тебе раньше не говорил, потому что… ну, мало ли. Берег.
— Берег? — тихо переспросила Вера. Голос у нее сел. — Шесть лет в браке. Двойняшек родила. А ты молчал? Мы в нищете жили, Коля!
— В каком нищете? — он наморщил лоб, будто правда не понимал. — Нормально жили. Не голодали.
— Не голодали? — Вера повысила голос, и мальчишки, которые до этого тихо плакали от испуга, разрыдались в голос. — А что мы ели? Доширак по акции? Куриные окорочка, которые по скидке берут, потому что срок выходит? А одежда? Я себе джинсы в секонде брала, Коля! А ты? Ты три года в одной куртке ходил, пока я тебе новую на день рождения не подарила, и то — с распродажи!
— Но мы же копили, — начал оправдываться Николай. — Мы ремонт сделали, потом детей планировали. Я хотел, чтобы у них всё было.
— А что у них есть? — Вера указала на сыновей, которые жались друг к другу на полу. Ваня вытирал кулаком слезы, Саша дрожал мелкой дрожью. — У них коляска бэушная, кроватки — твои друзья отдавали, когда их дети выросли. Мы не могли позволить себе нормальную смесь для Сашки, когда он болел! Я помню, как ты сказал: «Давай дешевле, эта дорогая». А у тебя в шкафу, получается, богатство стоит? Сколько это стоит? Миллион? Два? Три?
— Ну, я не знаю точно, сколько это стоит, — пробормотал Николай. — Может, сто тысяч, может, миллион, а может больше . Но это реликвия, Вера. Ее продавать нельзя. Бабушка наказала передавать по наследству. Ваньке или Саньке когда-нибудь.
— Нашим детям? — Вера горько усмехнулась. — Которым мы сейчас купить нормальные ботинки не можем? Которые растут в одной комнате на троих с мамой, а ты спишь на кухне на раскладушке? Им бы сейчас, Коля, а не когда-нибудь. А Саша… ты помнишь, как Саша лежал в больнице с бронхитом? Я тебе звонила, плакала, просила денег на лекарства. А ты сказал: «Возьми из заначки, у нас есть десять тысяч». Десять тысяч, Коля! А у тебя в буфете — целое состояние!
Николай молчал. Он смотрел в пол. Почесал затылок, потом лоб, потом опять затылок.
— Вера, ты пойми, это память. Это наша история. Бабушка всю жизнь хранила.
— На какую память? — Верины глаза наполнились слезами, но она сдержалась, только губы задрожали. — Все уже быльем поросло! Мы — твоя семья. Или для тебя та цацка дороже?
— Ты не понимаешь, — упрямо сказал Николай. — Это не цацка. Это фамильная ценность. Нельзя продавать то, что предки завещали.
— Ты хотел избавиться от одного из наших детей, — вдруг сказала Вера тихо, но каждое слово как гвоздь. — Помнишь? Когда я была беременная. Ты предлагал редукцию. От одного эмбриона избавиться, чтобы нам было легче. Ты тогда испугался, что двоих не потянем. А теперь выясняется, что у тебя под носом состояние лежало. И ты молчал.
Николай побледнел. Открыл рот, закрыл.
— Я не хотел, Вер. Я просто растерялся тогда. Я же тебе сто раз объяснял.
— Растерялся? — Вера вытерла щеку тыльной стороной ладони, на которую упала предательская слеза. — А сейчас ты не растерялся! Выхватил цацку из рук ребенка так, что напугал его. Что это было, Коля? Жадность? Или что? Что у тебя в голове, Коля? Семья или горшочек?
— Да при чем тут горшочек?! — он чуть не закричал, но осекся, глянул на испуганных детей. Взял себя в руки, зашептал: — Вера, ну нельзя же так. Это же история. Это единственное, что осталось от бабушки. Ты хочешь, чтобы я память продал?
— А ты хочешь, чтобы твои дети жили в нищете? Чтобы они не могли в кружок записаться, потому что денег нет? Чтобы Ваня мечтал о велосипеде, а ты ему говорил: «Подожди, сынок, вырастешь, потом сам себе купишь»?
Вера говорила, и голос ее крепчал. В нем была обида, которая копилась годами. И страх, который она носила в себе. И усталость — такая, что хоть ложкой ешь.
— Я пять лет ждала, когда мы денег накопим, ребенка родим, — продолжила она, уже не сдерживаясь. — Пять лет, Коля! Мы отказывали себе во всем. В кино не ходили, в кафе — ни разу. Подарки друг другу — носки да гель для душа. А у тебя под носом — Фаберже! И ты молчал. Ты видел, как я плачу, когда счета за коммуналку приходят. Видел, и молчал.
— Я думал, — тихо сказал Николай, — что мы и так справимся. А это… это как икона. Не продается.
— Тогда я не знаю, — Вера подошла к кровати, на которой были разбросаны детские вещи. Начала собирать их в пакет, механически, быстро. — Тебе бабка такое богатство оставила, а мы впроголодь с детьми живем? Никогда тебя не прощу! Я забираю детей. И мы уезжаем в город.
— Сейчас? — опешил Николай. — Вера, дождь на улице. Гроза. Куда ты поедешь?
— В город. У нас там квартира. А ты оставайся. Со своей реликвией. С бабушкиной памятью. Подумай на досуге, что тебе дороже…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.