- Хозяйка дома в Йордаане, неподалеку от Нордеркерк, у которой получал я тогда комнату и стол за сколько-то гульденов в месяц, берегла торф много строже, чем невинность. И в самом деле, за торф ей приходилось платить свои собственные деньги, а невинность для старой амстердамской шлюхи - ценность небольшая. Потому в такое время года я всегда собирался с духом какое-то время, прежде чем распахнуть створки своей кровати. Да, тогда я спал в шкафу, как принято в Голландии, и долго потом не мог привыкнуть к здешнему обычаю жарко топить зимой и спать под одним пологом.
Одевшись, я всё же вылез в прохладу. Розанна, молодая и, что очень странно для уроженки этой части Йордаана, застенчивая девушка, которая была в нашем доме и за кухарку, и за служанку, уже погромыхивала на кухне медной посудой. Это значило, что если спуститься по черной лестнице к деревянному столу, стоявшему посередине ее чисто выскобленных владений, то можно уже будет и согреться у растопленной плиты, и подкрепиться. Ничего особенно изысканного у нас не водилось, но хлеб был вкусный, пиво прямо из Харлема, а сыр старая карга закупала всегда у одного и того же алкмарца, которого знала еще по своим трудам в борделе.
На мое приветствие Розанна как всегда вспыхнула румянцем и невнятно пробурчала что-то вроде «Доброе утро, минхер Бендикс». Когда она появилась в доме, с полгода до того, я какое-то время пытался ее разговорить, ущипнуть за худощавый бок, и даже строил какие-то недалеко идущие легкомысленные планы, если Вы, Ваша Милость, понимаете, о чем я. Со временем, однако, стало совершенно ясно, что скромность и набожность Розанны, как ни странно, не были напускными, а подобные девицы всегда навевали на меня скорее уныние, чем аппетит. Словом, каждый из нас, хотя и по-разному, был погружен в хлопоты, связанные с завтраком, когда в дверь кухни постучали.
Вероятно, мне стоило бы выдумать что-нибудь вроде того, что стук этот раздался как гром небесный и я сразу почувствовал беспокойство – но упаси меня Бог так нагло обманывать Вашу Милость. В двери кухни то и дело кто-нибудь стучал. Разносчиков в Амстердаме ничуть не меньше, чем здесь, и каждому нужно сбыть свой товар с рук, будь то рыба, вяло шевелящаяся в ушате с водой, или крысиный яд, аккуратно рассыпанный по бумажным кулечкам. Вошедший человек отличался разве что отсутствием товара. Одет он был во что-то поношенное, но еще крепкое, и выглядел как обыкновенный обитатель Йордана – в этом районе Амстердама таких по 13 на дюжину. Поди знай, то ли моряк, оставшийся без судна, а то ли слуга, отбившийся от хозяина. Я даже, помню, подумал, что Розанна все же нашла себе пару, и теперь они будут молиться и краснеть вместе.
Человек, однако, не обратил на нее ни малейшего внимания, а вместо этого спросил, не я ли случайно Бенедикт Небель. На такие вопросы я всегда отвечаю, что я совершенно не случайно Бенедикт, ибо моя матушка, упокой Господь её душу, долго выбирала мне имя. Хотя я так и не смог от нее добиться внятного объяснения странному выбору. Был бы я какой-нибудь Ханс, Питер, как мой младший брат, ну или на худой конец Клаус – кто знает, как обернулась бы моя жизнь, но получить в наших краях имя Благословенный на латинский манер можно только в насмешку. На этот раз, однако, остроумие мое пропало втуне, ибо этот невежа молча сунул мне записку и … я чуть было не написал «и был таков» - но он даже и не подумал исчезнуть. Напротив, как-то непринужденно устроился у двери на табурете и вид у него был такой, будто он готов набить трубочку и греться в теплой кухне до самого звона к обедне.
Записка была совсем короткой, и я до сих пор помню ее слово в слово. «Минхер Бенедикт, следуй за этим человеком, и он приведет тебя туда, где мы сможем поговорить. Дело не терпит отлагательств, и никакая спешка не будет чрезмерной».
Вместо подписи стояли две замысловато переплетенных буквы – N и W, монограмма, которую я слишком хорошо знал, чтобы медлить. Человек, написавший записку, умел, когда надо писать коротко и ясно, а когда надо – длинно и пышно. Он вообще так много умел, что сердить его было бы самой большой глупостью в моей жизни, и без того, увы, полной ошибок и заблуждений. Ничего не оставалось, как залпом допить пиво, прихватить со стола недоеденный кусок хлеба с сыром, натянуть шапку и объявить неприметному человеку, что я готов следовать за ним.
На Палмхрахт была совершенно привычная утренняя суета. Амстердам тогда был переполнен людьми, а Йордаан, я думаю, был самым населенным кварталом этого города. Ранней весной, когда лёд на каналах уже сошел, а корабли из Амстердама, Хорна, Энкхейзена и Форзаана еще не успели отправиться в путь, здесь, в двух шагах от причалов на Эй, толкалось народу, пожалуй, даже больше обычного. В погожие дни, и если позволяло время, я любил тут даже прогуляться, окунувшись в шум, запахи и суету города, в котором, как было хорошо известно автору записки, Бенедикт Небель нашёл пристанище после долгих приключений. Но в этот раз присланный за мной молчун быстро, не оборачиваясь, миновал Нордеркерк и вышел на Херенстраат. Я не удивился бы встрече в какой-нибудь таверне. Не удивился бы предложению зайти в церковь и присесть на скамейку в темном углу. Не удивился бы и приглашению в разукрашенный мрамором огромный коридор Ратуши на площади Дам, хотя как раз туда автор записки меня никогда прежде не звал. Но вышло все куда проще – мы пересекли Принсенхрахт, Кейзерхрахт, Херенхрахт и Сингел, миновали биржу и остановились перед облупленной дверью, которая вела в одну из пристроек Ауде Керк. Весь город знал, что там сидят чиновники и секретари, которые занимаются всем на свете, от бракосочетаний до банкротств, и со стороны мы, вероятно, выглядели то ли как просители, то ли как должники. Молча кивнув мне на дверь, мой провожатый отвернулся и словно невзначай окинул взглядом проходивших мимо людей. Никто не обращал на нас внимания, и я переступил порог. За столом сидел высокий человек лет 60 с суровым лицом, цепким взглядом глубоко посаженных глаз и, как я уже давно и хорошо знал, твердой волей и глубоким умом. Я постарался, чтобы мой приветственный поклон показался ему достаточно почтительным – меньше всего мне хотелось бы разозлить бургомистра Амстердама Николааса Витсена.
- Андрей Иванович Остерман уже совсем было решил, что Небель просто попусту тратит его время, и лучше всего всё-таки кинуть стопку бумаги в камин, однако тут слегка приподнял брови и задумчиво откинулся в кресле. В молодости он сам жил в Амстердаме и немало мог бы порассказать об этом городе. И уж во всяком случае - имя Витсена было ему хорошо знакомо. Старик, конечно, умер 12 лет назад, но в те времена, о которых пишет Небель, был знаменит и мало кто в Голландии мог с ним посостязаться в богатстве и могуществе. Если уж в дело вмешался Витсен, то история наверняка стоит того, чтобы ее прочитать. С другой стороны, подумал Андрей Иванович, этот адмиралтейский обер-фискал не так прост. Что может связывать его, жителя грязного и шумного Йордана, пристанища амстердамской бедноты, с Витсеном? С потомственным бургомистром Амстердама, одним из 17 Господ, Heeren XVII, членов верховного правления Голландской Ост-Индской компании, и, стало быть, человеком, влияние которого распространялось от Амстердама на все страны, с которыми торговали вездесущие голландские купцы? И если это правда – то с кем еще он связан? И зачем пишет все это ему, Остерману? Вопросы, вопросы… Андрей Иванович снял нагар со свечи, позвонил, приказал слуге принести бокал вина и снова углубился в чтение.
Тут снова нужен маленький комментарий.
Йордаан - бедный район Амстердама того времени, к западу от центра, больше всего знаменитый тем, что там закончил свою жизнь Рембрандт. Для проститутки в Амстердаме заработать на дом и жить с постояльцев было своего рода венцом карьеры. Амстердамские разносчики - обычные персонажи на картинах и гравюрах. Ну и вообще ящер постарался немного окунуться в атмосферу. И да, пиво по утрам - это норма в Голландии Золотого Века, вода была грязной. В Харлеме были знаменитые пивоварни, они там до сих пор гордятся. Не делайте так, пейте кофе. И если у вас найдется кусок алкмарского сыра - то право, чего ещё желать.