Когда Фриди было 10 месяцев, он весил 55 килограммов. Молодой, здоровый, полный сил пёс. Мы думали, что такой крепыш не может серьёзно заболеть. Мы ошибались.
Всё случилось весной. Фриди тогда жил во дворе — в будке, как и положено серьёзной собаке. Весной — самое время: не жарко, не холодно. Он был бодрый, игривый, гонял по двору, лаял на ворон. А потом в один день всё переменилось.
Первый симптом: он просто перестал есть
Фриди — это собака, которая никогда не отказывалась от еды. Он мог сжевать всё, что плохо лежит, и попросить добавки. Но в тот день миска осталась нетронутой. Мы сначала не придали значения — мало ли, погода, настроение.
На следующий день он не ел опять. И ещё через день.
Мы начали волноваться, но списывали на то, что, может быть, съел что-то на улице. Ротвейлеры — они же как пылесосы. Думали, пережуёт и переболеет.
Мы не знали тогда, что это паравирус.
Диагноз, который перевернул всё
Когда Фриди начало рвать, а потом понесло — мы поняли, что дело плохо. Сначала редкий жидкий стул. Потом уже каждые пару часов. Потом каждые полчаса.
Мы вызвали ветеринара на дом. Он приехал, посмотрел, покачал головой и сказал страшное слово: «Паравирус».
— Очень заразно. Очень опасно. Щенки тяжело переносят. Готовьтесь к испытанию.
Мы не поверили. Такой молодой, сильный пёс — и вдруг «готовьтесь к испытанию»?
С этого дня начался ад.
Как мы пережили эти дни и мыли двор из ведра
Фриди не мог контролировать себя. Он бежал к будке, не добегал. Он оставлял после себя следы крови и слизи. Весь двор превратился в одно большое страшное пятно. Земля пропиталась этим запахом, и мы боялись, что он заразится снова.
Мы брали ведро, набирали воду из бочки и мыли двор. Каждый день. По нескольку раз. Вода была ледяная — весна, всё-таки. Руки краснели, немели, но мы не могли остановиться. Если двор грязный — он будет лежать в грязи. А он и так уже почти не вставал.
Он лежал на боку, тяжёлый, беспомощный пёс. А потом я брала свой гель для душа — нейтральный, без отдушек, чтобы не щипало — и мыла ему всё, что нужно. Потому что даже в таком состоянии он заслуживал, чтобы ему было не больно.
Он не сопротивлялся. Он вообще почти не двигался. Только смотрел на нас грустными глазами и, кажется, извинялся.
Каждый день в клинику: уколы и капельницы
Я взяла больничный на работе. Муж брал отгулы. Ради него. Потому что кто ещё? Каждое утро мы загружали ротвейлера Фридика в машину и везли в клинику.
Он не мог идти сам. Мы подхватывали его под живот, тащили, уговаривали. Вдвоём, но всё равно тяжело. В клинике ему ставили капельницы, кололи уколы — от обезвоживания, от интоксикации, антибиотики. Он скулил, когда втыкали иглу, но терпел. Ротвейлеры вообще терпеливые.
Врач говорил: «Шансы есть, но лечиться тяжело».
Мы держались. Но каждый вечер, возвращаясь домой, я плакала в подушку, чтобы никто не слышал. Муж просто молчал и гладил Фриди по голове.
Каждое утро мы боялись открыть дверь
Самые страшные минуты — это утро. Мы просыпались, я обувала резиновые сапоги, муж накидывал куртку — и мы шли через дом во двор. И каждое утро мы молились про себя: «Только бы дышал. Только бы жив».
Потому что он лежал неподвижно. Он не вилял хвостом, не поднимал голову, когда мы подходили. Он просто лежал — большой, тяжёлый, почти безжизненный комок шерсти.
Мы подходили, трогали его нос — сухой. Дышит? Еле-еле. Жив.
Мы выдыхали. На несколько секунд. А потом начинался новый день мытья двора, уколов, капельниц и страха.
Десять дней он не ел. Ни кусочка. Ни корма, ни каши, ничего. Всё, что мы пытались в него запихнуть, выходило обратно рвотой. Покупные баночки из зоомагазина — та же история. Он их даже нюхать не хотел. А если удавалось влить через силу — через час всё было на земле.
Мы не знали, что делать. Он таял на глазах. 55 килограммов превращались в 40, потом в 35. Ребра выпирали. Глаза ввалились. Мы гладили его по голове и плакали. А он лизал наши руки. Слабый и больной.
Мы так плохо себя чувствовали. Нас разрывало между желанием помочь ему и пониманием, что мы почти бессильны. Мы не спали ночами, плохо ели, постоянно были на нервах. Но мы не могли позволить себе сломаться — потому что он верил нам.
Баранина, которая спасла ему жизнь
На десятый день мы были уже на грани отчаяния. Врач сказал: «Если не начнёт есть в ближайшие сутки — может не выкарабкаеться».
Мы сидели рядом с ним во дворе, гладили его костлявую спину и думали: чем его накормить? Чем, чёрт возьми? Я вспомнила, что слышала где-то: собаки после тяжёлых болезней иногда едят сырое мясо. Особенно баранину — она нежирная, легко усваивается.
Муж сбегал в магазин, купил кусок молодой баранины. Я порезала маленькими кусочками. Мы вместе поднесли к его носу.
Фриди понюхал. Долго. Мы замерли, боясь дышать.
И он взял кусочек. Прожевал. Проглотил.
Я заревела. Прямо там, во дворе, сидя в резиновых сапогах рядом с больным псом.
Он съел ещё один. Потом ещё. Не блевал. Смотрел на нас и ждал следующего кусочка.
Это был переломный момент. С этого дня Фриди начал возвращаться к жизни. Сначала по чуть-чуть — горсть мяса в день. Потом больше. Баранина стала тем самым якорем, за который он зацепился и вылез.
Покупные баночки он так и не признал. Только свежая баранина.
Как мы выжили
Через две недели он уже вставал сам. Через три — начал ходить по двору. Через месяц — снова лаял на ворон и гонял кошек.
Мы помним тот день, когда он впервые снова вильнул хвостом при нашем приходе. Я стояла посреди двора и рыдала в голос. Фриди подошёл, положил свою тяжёлую башку нам на колени и вздохнул.
Как будто сказал: «Всё, родные. Я вернулся».
Что мы поняли после этой истории
Мы поняли, что большая собака — это не только радость и защита. Это огромная ответственность и страх. Особенно когда она болеет. Потому что если маленькую собаку можно отнести в клинику на руках, то 55-килограммового ротвейлера надо тащить, уговаривать, переть на себе. Вдвоём, но всё равно тяжело.
Мы поняли, что любовь — это когда ты моешь двор по десять раз на дню, стираешь руки в кровь и не спишь ночами. Когда ты берёшь больничный и отгулы не ради себя, а ради пса. Потому что он — член семьи.
Мы поняли, что иногда аптечное и магазинное не работает. Иногда надо просто купить кусок сырой баранины и надеяться.
И ещё мы поняли, что Фриди — настоящий боец. Он не сдался. Он выкарабкался. Он до сих пор помнит ту баранину и, когда мы её режем, сидит рядом и смотрит преданными глазами.
А мы смотрим на него — 55 килограммов счастья, шерсти и лизательного восторга (ну ладно, сейчас уже под 70, но душой он тот самый худенький боец) — и каждый раз вспоминаем ту весну. И каждый раз говорим ему спасибо.
За то, что остался.