В середине лета 1870 года Рим напоминал растревоженный улей, в который без устали подбрасывали горящие факелы. За тяжелыми, словно сама история, дверьми главного католического храма мира — Собора Святого Петра — кипела война, пусть и без пушечных залпов. Но по накалу страстей и масштабу возможных разрушений эти прения дали бы фору иному сражению. Почти восемь сотен высших иерархов Церкви, съехавшихся со всех континентов, на протяжении нескольких месяцев сходились в жесточайшей словесной дуэли. Яблоком раздора стала короткая фраза на латыни, но от того, будет она вписана в догматы или нет, зависела не только судьба самого папства, но и политическая карта целой Европы. И пока под величественными сводами собора, построенного на месте предполагаемой могилы апостола Петра, кипели теологические баталии, за его стенами собирались тучи куда более грозные. С севера неумолимо приближалась армия Итальянского королевства, готовая поставить точку в истории, длившейся без малого одиннадцать веков — истории Папской области, огромного теократического государства в центре Италии, которым понтифики правили с 754 года.
Пока епископы упражнялись в богословской казуистике, пьемонтские солдаты короля Виктора Эммануила II готовились решить «римский вопрос» самым что ни на есть земным способом. Атмосфера внутри и снаружи ватиканских стен была наэлектризована до предела, и в этом грозовом воздухе 18 июля 1870 года прозвучали слова, которые навсегда изменили облик Римско-католической церкви. Это была кульминация драмы, в которой сошлись в непримиримом противостоянии вера, политика и гордость одного человека.
Тревожное эхо Тридентского собора и человек, решившийся на невозможное
Первый Ватиканский собор, открывшийся 8 декабря 1869 года, был событием поистине эпохальным, хотя бы потому, что предыдущий Вселенский собор католической церкви, Тридентский, завершил свою работу более трех столетий назад, в далеком 1563 году. За эти триста лет мир изменился до неузнаваемости. Европа пережила Реформацию, расколовшую западное христианство на враждующие лагеря, череду кровавых религиозных войн, которые перекроили политическую карту континента, и грохот Французской революции, казалось, навсегда похоронившей старый порядок. На смену абсолютным монархиям, опиравшимся на союз трона и алтаря, приходили либеральные государства, стремившиеся ограничить влияние церкви на образование, науку и общественную жизнь.
В ответ на эти вызовы, сотрясавшие самые основы церковного авторитета, папство избрало путь консервативной мобилизации. В 1864 году Пий IX издал знаменитый «Syllabus Errorum» — «Перечень главнейших заблуждений нашего времени», в котором без обиняков осудил пантеизм, натурализм, рационализм, социализм, коммунизм и даже саму мысль о том, что «Римский Понтифик может и должен примириться и вступить в соглашение с прогрессом, либерализмом и современной цивилизацией». Этот документ стал своего рода манифестом непримиримости, но лишь подготовил почву для куда более решительного шага.
Главным архитектором и душой всего предприятия был сам Пий IX (в миру Джованни Мария Мастаи Ферретти). Его понтификат, самый долгий в истории церкви после апостола Петра (он правил 31 год, 7 месяцев и 22 дня), был соткан из вопиющих противоречий. Вступив на престол в 1846 году, он поначалу прослыл либералом и реформатором: амнистировал политических заключенных, даровал Риму самоуправление, учредил Государственный совет и даже издал конституцию Папской области — так называемый Фундаментальный статут. Но революция 1848 года, вынудившая его бежать из Рима в неаполитанскую крепость Гаэту в карете простого священника, перевернула его мировоззрение. Он вернулся в Рим при штыках французских войск убежденным консерватором, готовым до последнего защищать не только духовную, но и светскую власть Святого Престола. Человек нервный и раздражительный, страдавший от приступов эпилепсии, он был одновременно глубоко благочестив и непреклонен в своих убеждениях. И теперь, в конце своего долгого правления, он решился на шаг, который, как он верил, навсегда укрепит его трон — но не тот, земной, уже шатавшийся под ударами итальянских националистов, а небесный, духовный трон Наместника Христа.
Ультрамонтаны, оппортунисты и один разгневанный историк
Формально Собор был созван буллой «Aeterni Patris» 29 июня 1868 года, а официально объявлен еще раньше, 26 июля 1867 года, но его подлинная повестка оставалась предметом ожесточенных спекуляций. Главная интрига заключалась в том, будет ли на нем провозглашен догмат о папской безошибочности (infallibilitas) в вопросах веры и морали. И если для одних это был давно назревший шаг, для других — опаснейшая провокация, грозившая окончательно разорвать и без того непростые отношения церкви с современным миром.
Собор мгновенно раскололся на два непримиримых лагеря. Первый, «ультрамонтаны» (от лат. ultra montes — «за горами», то есть за Альпами, в Риме), настаивал на скорейшем и бескомпромиссном принятии догмата. Их вдохновляли иезуиты и их влиятельный печатный орган «Чивильта Каттолика», еще в феврале 1869 года прямо заявивший, что задачей собора станет закрепление принципов, изложенных в «Силлабусе», и что из верховной власти папы естественным образом вытекает и его непогрешимость. Противоположный лагерь, куда входили многие видные немецкие, французские и австро-венгерские епископы, не оспаривал папский примат как таковой, но считал принятие догмата о безошибочности крайне несвоевременным, оппортунистическим шагом. Они опасались, что это восстановит против церкви либеральные правительства, подтолкнет верующих к расколу и окончательно похоронит надежды на воссоединение с православными и протестантами.
Самой яркой и непримиримой фигурой в стане оппозиции был мюнхенский профессор церковной истории Игнац фон Дёллингер. Блестящий ученый, полиглот, член Баварской королевской академии наук, он был живым воплощением немецкой католической науки. Еще до открытия собора, в 1869 году, Дёллингер опубликовал под псевдонимом «Янус» книгу «Папа и собор», где, опираясь на глубокое знание исторических источников, подверг идею папской непогрешимости уничтожающей критике. Он напоминал о папе Гонории I (625–638), осужденном на Константинопольском соборе 681 года за ересь монофелитства, и других спорных моментах церковной истории, задавая неудобный вопрос: как можно догматизировать непогрешимость, если исторические прецеденты свидетельствуют об обратном? Его труд мгновенно попал в Индекс запрещенных книг, но это лишь подлило масла в огонь.
Четыре месяца словесной битвы и решающее голосование
Центральные дебаты по догмату о непогрешимости (схема «Pastor aeternus») начались 13 мая 1870 года и растянулись на два изнурительных месяца. Стенограммы тех заседаний напоминают протоколы затяжного судебного процесса, где ставки неизмеримо высоки. За это время соборная ассамблея заслушала шестьдесят пять выступлений, и двадцать шесть из них были прямо направлены против принятия догматического определения. Споры доходили до бурных сцен. Немецкие епископы во главе с Дёллингером (сам он, не будучи епископом, не участвовал в заседаниях, но был идейным вдохновителем оппозиции) приводили все новые и новые исторические и теологические аргументы. Оппоненты же во главе с английским архиепископом Мэннингом и кардиналами курии настаивали на том, что в условиях наступления либерализма церкви как никогда нужна твердая рука и ясный, не подлежащий сомнению авторитет.
Предварительное голосование, состоявшееся 13 июля 1870 года, показало, что раскол в рядах епископата гораздо глубже, чем того хотелось бы Пию IX и его окружению. Восемьдесят восемь голосов было подано против (non placet) — это четверть всей ассамблеи. В числе несогласных оказались не рядовые священники, а три кардинала, два патриарха, архиепископы Парижа, Лиона, Милана, Кёльна, Мюнхена, известные епископы Феликс Дюпанлу (Орлеанский) и Вильгельм Эммануэль фон Кеттелер (Майнцский). Это была настоящая фронда, грозившая сорвать все планы.
Реакция семидесятивосьмилетнего Пия IX была мгновенной и жесткой. По свидетельствам современников, он был вне себя от ярости. На следующий день, 14 июля, папа направил кардиналу Луиджи Билио указание внести в текст определения ключевые слова: «ex sese, non autem ex consensu Ecclesiae» — «сами по себе, а не по согласию Церкви». Эта короткая фраза означала, что папские определения являются неподлежащими отмене не потому, что их одобрит Собор или вся Церковь, а сами по себе, в силу обещанной апостолу Петру божественной помощи. Это был мастерский ход, который делал дальнейшие дебаты бессмысленными: Собор фактически отстранялся от соучастия в провозглашении непогрешимости папы.
Осознав свое поражение, большинство оппозиционеров не пожелали участвовать в дальнейшем фарсе. К 17 июля шестьдесят один епископ покинули Рим, чтобы не голосовать против папы публично и не ставить свои подписи под документом, с которым они были категорически не согласны. На торжественном пленарном заседании 18 июля в присутствии самого Пия IX финальное голосование превратилось в чистую формальность: лишь двое посмели сказать свое «нет». Папа немедленно ратифицировал результаты голосования. Догмат, гласящий, что «Римский епископ, когда говорит с кафедры… обладает тою же безошибочностью по делам веры и морали, какою по воле божественного Искупителя должна обладать Церковь Его», был торжественно провозглашен.
Но в тот самый момент, когда под сводами собора гремело ликующее «Te Deum» и, казалось, папство одержало величайшую духовную победу в своей истории, история земная готовила свой, куда более жестокий финал.
Пушки Яникула и «Ватиканский пленник»
Всего два месяца спустя, 20 сентября 1870 года, тишину римского утра разорвали артиллерийские залпы. Войска Итальянского королевства под командованием генерала Раффаэле Кадорна после непродолжительной, но символической бомбардировки проломили брешь в Аврелиановой стене у ворот Пиа. Папская армия, состоявшая из горстки швейцарских гвардейцев и иностранных добровольцев, капитулировала, потеряв убитыми лишь девятнадцать человек — Пий IX приказал оказать чисто символическое сопротивление, чтобы подчеркнуть, что он уступает лишь грубой силе, а не доброй воле. Одиннадцативековая история Папской области как светского государства закончилась.
Для Пия IX это был сокрушительный удар. В своей энциклике «Respicientes ea omnia» от 1 ноября 1870 года он обрушился с проклятиями на «узурпаторов», но был вынужден смириться с реальностью. Он объявил себя «ватиканским узником» и до конца своих дней не покидал стен Ватикана, отказываясь признавать Итальянское королевство и наложив запрет на участие католиков в его политической жизни (non expedit). Но парадокс заключался в том, что, потеряв свою последнюю земную корону, он как никогда укрепил корону духовную. Именно лишившись светской власти, папство, вооруженное новым догматом о безошибочности, обрело невиданный доселе моральный и доктринальный авторитет внутри церкви.
Послесловие: Культуркампф, старокатолики и горькое эхо истории
Триумф ультрамонтанства имел далеко идущие и не всегда предсказуемые последствия. В Германии, где только что завершилось объединение страны под эгидой Пруссии, «железный канцлер» Отто фон Бисмарк воспринял новый догмат как объявление войны. Он увидел в нем угрозу единству молодой империи и попытку Рима мобилизовать немецких католиков против протестантской монархии. Так началась политика «Культуркампф» — «борьбы за культуру» (1871–1878), в ходе которой были приняты жесткие «Майские законы», ставившие католическую церковь под строгий государственный контроль, изгонялись иезуиты, а непокорные епископы и священники подвергались арестам и штрафам.
Одновременно с этим окончательно оформился раскол и внутри самой церкви. Игнац фон Дёллингер, отказавшийся признать новый догмат, был отлучен от церкви в 1871 году, что вызвало международный резонанс. В том же году он был избран ректором Мюнхенского университета, а его сторонники, отвергшие решения I Ватиканского собора, основали движение старокатоликов (альткатоликов). В сентябре 1871 года в Мюнхене прошел их первый конгресс, на котором присутствовало триста делегатов и сочувствующих из числа православных, англикан и лютеран. Дёллингер до конца жизни оставался лидером этого движения, видя его миссию в протесте против «ватиканских догматов» и воссоединении христианства.
Так закончилась эта история, полная драматизма и парадоксов. Пий IX, желавший укрепить свой трон, потерял земное королевство, но обрел беспрецедентную духовную власть. Собор, призванный консолидировать церковь, расколол ее на десятилетия. А слова о «непогрешимости», рожденные в душной атмосфере ватиканских дебатов, продолжают звучать и по сей день, вызывая споры и заставляя задуматься о вечном вопросе: где пролегает граница между верой и властью, между божественным промыслом и человеческой гордыней? Что это было — величайший триумф папства или его самая роковая ошибка, позволившая ему выжить, но лишившая его чего-то гораздо более важного? Пожалуй, однозначного ответа на этот вопрос история не дала до сих пор.