Девять дней Николая Васильевича Потапова пришлись на двадцатое января, пятницу. Снега в Москве в ту неделю не было, только сухой мороз в минус
восемнадцать, и на тротуаре у подъезда старого сталинского дома на Кутузовском стояла ледяная корка, которую никто уже не сбивал. Владимир Николаевич
сбивал её сам, в синей пуховой куртке отца, ломом из кладовки, четверть часа перед выходом. Соседи из триста двенадцатой спускали собаку и здоровались
негромко, как здоровались всю эту неделю, — прижав уши к воротнику.
Квартира на восьмом этаже была большая, по советским меркам — огромная. Три комнаты по двадцать с лишним квадратов каждая, кухня четырнадцать метров,
прихожая с антресолями, потолки три пятнадцать, двустворчатые двери с латунными ручками, которые отец раз в год натирал пастой «Асидол» и потом ещё неделю
сердился, что в квартире пахнет. Купил отец эту квартиру в семьдесят восьмом году — как орденоносец Главтюменгеологии, по очереди, с доплатой, живыми
деньгами, заработанными на Ямале за восемнадцать лет вахт. Доплату вносила Антонина Фёдоровна — она не хотела влезать в долги, считала каждый рубль,
откладывала с зарплаты библиотекаря в ИНИОНе. Так они эту квартиру купили. Вдвоём.
Теперь Антонина Фёдоровна сидела на низком кресле в гостиной, спиной к окну, в тёмном шерстяном платье и с отёкшими к вечеру ногами. Семьдесят девять лет.
Руки лежали поверх пледа. Она не плакала. Она плакала первые три дня, потом перестала — то ли высохла, то ли просто поняла, что плач не возвращает, а
расходует. В ИНИОНе она проработала сорок один год. Она умела экономить.
На кухне Владимир Николаевич резал лук. Крупно, почти не глядя. Ему было пятьдесят пять. Высокий, с седыми висками, в старой чёрной водолазке, которую
жена Ольга называла «одеждой твоего смирения». Он работал ведущим инженером-энергетиком в крупной сетевой компании, вёл большой проект по
распределительным подстанциям в Новой Москве, и за тринадцать лет в этой должности ни разу не опоздал и ни разу не взял больничный. Он привёз сегодня из
«Метро» двадцать килограммов продуктов на поминки — трёх килограммов оказалось много, семь — мало, остальное точно. Он всегда так считал.
В прихожей обувалась его жена Ольга, пятьдесят один, крашеная блондинка, заведующая отделением в районной клинике, сухая, аккуратная, жесткая с
подчинёнными и дома. Она шла в «Пятёрочку» за дополнительным батоном — колбасы на бутерброды вдруг оказалось больше, чем хлеба. Она Ольгина Сергеевна мужа
на ходу поправляла:
— Володь, лук — тонко. Крупный в винегрете не идёт, мать не любит. Тридцать лет живёшь — не выучил?
— Оль, давай без этого сегодня.
Она ушла, хлопнув дверью чуть громче, чем следовало.
За большим дубовым столом в гостиной — тот стол отец купил в девяносто седьмом на Преображенском рынке, привёз сам на «четвёрке» — сидели две дочери
Николая Васильевича. Марина, пятьдесят два, приехала из Гамбурга два дня назад, в чёрном кашемировом свитере и серой юбке, волосы гладко зачёсаны за уши,
на шее тонкая золотая цепочка без кулона. Марина была переводчиком-юристом в международной торговой фирме, специалист по русско-немецкому договорному
праву, двадцать шесть лет замужем за немецким патентоведом по имени Хельмут, двое взрослых сыновей, двадцать четыре и двадцать один. Она приехала одна —
Хельмут прилетит только на сорок дней.
Напротив Марины сидела младшая — Светлана, сорок восемь. Приехала из Краснодара ночным поездом. Учительница русского языка и литературы в гимназии номер
восемь, разведена восемь лет, двое подростков — Соня четырнадцать лет и Ваня одиннадцать. Светлана была мягче сестры, полнее, с тёплыми карими глазами и
небольшой щелью между передними зубами. В руках она крутила чашку с уже остывшим чаем. Детей оставила в Краснодаре с бывшим мужем — она с ним договорилась
на две недели, пока сороковины.
Девять дней — день молчаливый. Поминают узким кругом, своими. В четыре часа должны прийти двое: соседка из триста четырнадцатой, тётя Вера, и бывший
коллега отца по Главку, Игорь Палыч. Всё. Остальные уже были на похоронах.
Марина сказала негромко, не поднимая глаз от стола:
— Володя, нужно поговорить про завещание. Пока не сороковины.
Владимир вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. Сел у торца стола. Посмотрел на мать. Антонина Фёдоровна не шелохнулась — она смотрела в окно, где в
проёме между двумя домами напротив висел кусок серого неба.
— Марин, чего тут говорить. Квартиру отец оставил маме. Всё логично, всё по-людски. Мама живёт. Мы помогаем. Потом, когда-нибудь, — он сглотнул, — тогда и
поделим. По закону, поровну на троих.
Марина подняла глаза. У неё было отцовское лицо — прямые брови, тонкий нос, серые глаза без прищура. Она сказала:
— Володя. Я вчера говорила с нотариусом.
— С каким нотариусом? Ты же здесь не с утра.
— По телефону. Зовут Антонина Борисовна, её знает Хельмут по прошлому делу с московской недвижимостью. Я просто попросила проверить, нет ли в нотариальном
реестре последнего завещания отца.
Владимир Николаевич посмотрел на Светлану. Светлана смотрела в стол.
— И?
— Есть. Датировано апрелем прошлого года. Отменяющее все предыдущие. Отец подписал в нотариальной конторе на Кутузовском, в своём здравом уме и твёрдой
памяти, с двумя свидетелями — и это последняя нотариальная воля.
У Владимира в горле встал ком. Он сказал:
— Оль! Принеси из холодильника клюквенный морс, он в банке. — Потом повернулся к сестре. — Марина, и что там в этом завещании?
— Я его ещё не видела. Содержание оглашает нотариус при наследниках, по записи. Я записала нас всех на понедельник, на десять утра. Хотела тебе сказать
сегодня, не тянуть до поминок.
Антонина Фёдоровна подала голос. Она сказала тихо, очень ровно:
— Дети. Папа при мне писал это завещание. Я знаю, что в нём написано. Я вам до понедельника говорить не буду — пусть нотариус скажет, как положено. Но я
вам скажу одно. Не ссорьтесь. Папа вас всех любил. Он никого не хотел обидеть. Он хотел, как по справедливости. По его справедливости. Не по вашей.
Владимир Николаевич встал. Вышел на балкон. Закрыл за собой стеклянную дверь. В минус восемнадцать. В одной водолазке. Он стоял на балконе четыре минуты.
Когда вернулся, нос у него был красный, руки ледяные. Он сел обратно за стол. Посмотрел на мать. Сказал:
— Мам. Я здесь живу тринадцать лет. С Ольгой и Алей. Мы здесь всё сделали: проводка, трубы, плитка в ванной, окна, балкон, встроенная кухня, кладовка в
коридоре. Это девять миллионов — наших, моих, Ольгиных, взятых в кредит и закрытых. Я за вами ухаживал последние пять лет, когда папа стал плохо ходить. Я
его возил. Я его кормил. Я его брил, когда он не мог сам. И вдруг у папы какое-то завещание, про которое я не знаю, а Марина в Гамбурге — знает?
Марина сказала:
— Володя, я не знала. Я сегодня узнала. Я же тебе сразу говорю. Я не хотела ничего делать за спиной. Я сразу тебе сказала.
— Но ты нотариусу позвонила раньше, чем сказала мне.
— Потому что я юрист, Володя. Я не могу сидеть и не знать. Это профессиональная деформация.
Светлана сказала очень тихо:
— Давайте не сейчас. Сегодня девятый день. Давайте девятый день отнесём папе, а понедельник решит.
Тогда тётя Вера позвонила в домофон, и все встали накрывать на стол.
За поминальным столом пили водку. Маленькими. Молчали. Игорь Палыч, семьдесят восемь лет, в сером костюме, рассказал три анекдота про Ямал — те, которые
они с Николаем Васильевичем любили повторять друг другу сорок лет. Никто не смеялся, но все кивали. Тётя Вера плакала. Антонина Фёдоровна ела одну
столовую ложку рисовой каши.
После ухода гостей, в девять вечера, Ольга Сергеевна перемывала посуду с такой яростью, с какой в нормальное время моют только сковородки. Владимир
Николаевич сидел в кабинете отца — маленькой комнатке с книжным шкафом, картой СССР на стене и круглым столом под зелёной лампой — и смотрел на
фотографию. Отец в семьдесят девятом году, на буровой, в синем ватнике, улыбается в объектив. Рядом приписка его почерком: «Нефть пошла. Теперь можно и
домой». Владимир сидел и смотрел. У него ничего не дрожало. Он просто сидел.
На диван в гостиной постелили Марине. В спальне родителей спала Антонина Фёдоровна. Светлана осталась ночевать у своей тёщи — бывшей тёщи, с которой у неё
остались хорошие отношения. Ольга и Владимир легли у себя, во второй спальне, которую занимали последние тринадцать лет — они спали здесь с того самого
дня, когда переехали помогать.
В три ночи Ольга прошептала в темноте:
— Володя, ты не спишь?
— Нет.
— Они хотят нас выставить. Ты понимаешь?
— Я не знаю, чего они хотят. Я понедельника жду.
— Я понимаю. Я всегда знала, что они нас выставят. Марина — сухая немка, Света — тряпка с ребёнком в Краснодаре. Им нужна квартира на Кутузовском. На
двадцать два миллиона. А ты — со своим ремонтом, со своими тринадцатью годами, со своим умотанным отцом на руках — ты для них ноль. Всегда был.
— Оль, хватит.
Она замолчала. Он лежал и смотрел в потолок. В потолке через кривой швов шёл длинный тёмный след — от прошлогоднего протечка из четыреста двенадцатой. Он
в марте обещал заделать. Так и не заделал.
---
Марина проснулась в половине седьмого. В Гамбурге это было полпятого, но её тело уже жило по московскому времени — двадцать шесть лет это тело умело
переключаться. Она села на диване, набросила халат, прошла на кухню. Налила воды из кулера. Стоя у окна, смотрела, как во дворе школы номер тридцать два,
куда она сама ходила с первого по десятый, сторож Петрович в оранжевом жилете убирал у крыльца ледяную корку. Петровичу было тогда пятьдесят — ей десять.
Сейчас Петровичу, наверно, восемьдесят семь, и это другой Петрович, но выглядит он так же, в оранжевом жилете, с лопатой. И двор тот же. И школа та же.
Марина подумала: вот в этом и есть разница между мной и Володей. Володя живёт в этом дворе, в этом Петровиче, в этой школе. Я — нет. Я из этого всего
уехала. Ему обиднее.
Она закрыла на секунду глаза и вспомнила.
В девяносто четвёртом ей было двадцать два, она заканчивала ИИЯ имени Мориса Тореза, специальность «переводчик с немецкого». В начале года она выиграла
стипендию DAAD на полгода в Гейдельберг. Отец тогда был категорически против — «Маринка, дочка, там вы не нужны, там у них своих полно, возвращайся
сразу». Мать — за, молча подписала все документы, подсунула триста марок зашитых в подкладку пальто. Володе было двадцать четыре, он заканчивал МЭИ, они с
Ольгой только-только поженились, жили у Ольгиных родителей в Отрадном. Свете было пятнадцать, она училась в девятом.
Марина уехала. В Гейдельберге встретила Хельмута — аспиранта-патентоведа на год старше. В девяносто шестом вернулась в Москву с обручальным кольцом. Отец
в девяносто шестом на свадьбу в Гамбург не поехал — сказал «не потяну, ноги болят». Потом по факту оказалось, что он просто не хотел ехать туда, где его
дочь выходит замуж за немца. Мать поехала, одна, с чемоданом квашеной капусты в баночке как подарок для сватов.
Марина после свадьбы жила в Гамбурге. Приезжала раз в год, летом, на три-четыре недели. Привозила отцу дорогой коньяк «Реми Мартен», мать — на шерстяные
кардиганы. Володе и Свете — шоколад, детские игрушки племянникам. Деньги переводила родителям с девяносто девятого года: сначала триста долларов в месяц,
потом пятьсот, потом — с две тысячи пятого, когда Хельмут стал партнёром в фирме — восемьсот евро в месяц. Деньги шли на карту Сбербанка матери. Она их
тратила на ремонт (тот самый, ещё до переезда Володи), на лекарства отцу, на поездки в санатории в Карловы Вары. Отец раз в три года ездил в Карловы Вары
на ноги — это было правило.
Когда в одиннадцатом году у матери начали болеть суставы и она перестала свободно ходить, Марина предлагала переезд: мама и папа, приезжайте к нам в
Гамбург на полгода, у нас хорошая медицина, мы всё оформим. Отец сказал: «Марин, мне здесь родная берёза у подъезда. Я без этой берёзы ноги не буду
тянуть». Мать согласилась с отцом. Они остались.
В тринадцатом году Володя с Ольгой и шестилетней дочерью Алей переехали к родителям — «временно», помогать. Дочку устроили в школу через дорогу, свою
двушку в Митино сдали в аренду, деньги откладывали «на ремонт, на лечение, на маме лекарства». Это было нормально. Это тогда казалось нормально.
На самом же деле — и Марина это поняла только на девятый день после смерти отца, стоя у кухонного окна, — на самом же деле Володя свою квартиру в Митино
так и не продал. Он её сдавал все эти тринадцать лет. Тринадцать лет, не платя родителям ни копейки аренды и не вкладывая в квартиру больше того, что было
общее, на что он мог сказать «это я сделал». Марина это всё знала по выпискам, которые ей десять лет назад присылала мать — «Марина, я тут тебе
отправила, посмотри, всё ли правильно, что папа считает». Марина смотрела, считала вместе. Она знала, сколько тратилось своих, сколько гамбургских,
сколько отцовской пенсии.
Всё было сложно. Всё было не так просто, как говорил Володя за столом вчера. И одновременно — всё именно так и было, как говорил Володя вчера. Потому что
Володя действительно был рядом. Он действительно возил, кормил, брил. Он действительно сжёг тринадцать лет своей жизни на эту квартиру и на этих
родителей. А она, Марина, не сожгла. Она присылала деньги и приезжала на три недели в год.
Марина выпила стакан воды. Поставила на стол. Ещё не было семи. Она села за стол, открыла ноутбук и написала Хельмуту в Гамбург короткое электронное
письмо: «Завещание есть. Детали в понедельник. Володя на грани. Мама держится. Света приедет через полчаса. Люблю тебя, М».
---
Светлана вошла в прихожую в половине девятого. Сняла коричневое пальто — старое, десятилетнее, из «Стокманна» в Краснодаре, которое она берегла потому,
что новое ей не по средствам. Разулась. Вошла на кухню. Пахло вчерашней кашей и хлебом. Мать уже сидела на кухне — в том же шерстяном платье, только с
шерстяным платком на плечах. Марина заваривала чай.
Светлана поцеловала мать в висок. Мать закрыла глаза. Пробормотала:
— Светик. Хорошая моя.
Светлана села. Марина поставила перед ней чашку. Светлана обхватила её двумя руками, хотя было вовсе не холодно — в кухне батареи жарили, как всегда у них
на Кутузовском в сталинке. Сказала:
— Марин, давай я сама схожу с мамой в понедельник к нотариусу? Ты устала. У тебя смена часовых поясов.
— Светик, я юрист. Я пойду. Ты тоже пойди. Мы все пойдём. Володя тоже.
— Я просто… Володе тяжело. Я боюсь за него.
Светлана была самая младшая в семье. Она в девяносто шестом только заканчивала школу, когда Марина выходила замуж в Гамбурге, а Володя занимался своими
распределительными подстанциями. Света поступила в МГПИ на филфак, закончила в две тысячи первом, вышла замуж за однокурсника Максима из Краснодара,
переехала к нему. Десять лет они прожили вместе, родили двоих детей. В шестнадцатом Максим ушёл «к девочке из собственного автосервиса, которая его
по-настоящему слушала». Света осталась с двумя детьми, квартирой в хрущёвке на окраине и зарплатой учительницы в двадцать девять тысяч.
Родители в пятнадцатом году хотели ей помочь — она никогда не просила, но они сами видели. Отец предложил: «Света, переезжайте с детьми к нам, в третью
комнату, Марина всё равно в Гамбурге». Тогда, напомню, это был пятнадцатый год, Володя уже два года как жил в квартире. Володя тогда был категорически
против: «Пап, у нас тут и так тесно, Алька в школу ходит, куда мы ещё двоих детей засовываем». Отец настоял. Света приехала на две недели, осмотрелась,
посмотрела на Ольгу, которая с ней разговаривала через губу, и сказала: «Пап, нет. Я в Краснодаре. Я как-нибудь».
И она как-нибудь. Одиннадцатый год она одна с двумя детьми. Летает к родителям три раза в год — на январские, на майские, на сентябрьские, когда в школе
каникулы. Каждую поездку финансировали родители через мать — по двадцать-двадцать пять тысяч рублей на билеты. Когда отец заболел, в двадцать первом, она
начала летать ещё чаще — раз в три месяца, минимум на неделю, и возить его по больницам. Она его возила на ЭКГ, на МРТ, к неврологу в Боткинскую, к
хирургу на Ленинский. Ольга её встречала вежливо, но всегда с лёгким намёком: «Светочка, ты на поминальный стол что купишь? У меня денег мало». Светлана
молча покупала.
Светлана не обижалась на Ольгу. Она понимала: Ольга тринадцать лет живёт в чужих стенах, без собственного дома, в подвешенном состоянии — ни своё, ни
чужое. Её тоже было жалко. В Светиной профессии учиться жалеть без осуждения — это базовый навык.
Сейчас Света сидела за столом, смотрела на мать и думала: «Мама что-то знает. Мама знает про завещание. Мама его не обсудит, пока не вскроют у нотариуса,
— это у неё такое, библиотекарское, по уставу. Но мама что-то знает. И мама боится. Мама боится не за себя — себе она умеет быть пустой. Мама боится за
нас троих. И самое страшное, что она боится за нас правильно».
Светлана сказала вслух:
— Мам, хочешь, я тебе утром прочитаю Цветаеву? «Моим стихам, написанным так рано».
— Прочитай, Светик.
Светлана открыла на телефоне страницу. Прочитала тихо, не артистично, как читают своим, а не классу. Антонина Фёдоровна закрыла глаза. Губы у неё
шевелились вместе с Светой — она стих знала наизусть.
---
Антонина Фёдоровна к девяти вечера легла спать в своей спальне, одна, в огромную кровать. Она лежала на своей половине — правой — и не смотрела на левую.
Левая половина была застелена, и на ней лежала отцовская полосатая пижама, которую она не убрала и не уберёт ещё сорок дней. Так положено, так в их семье
заведено, так было, когда умер её собственный отец в восемьдесят втором, так было, когда умерла свекровь в девяносто первом.
Она лежала и вспоминала. Память у неё, в отличие от многих её ровесниц, была хорошая. Она умела датировать.
Коля подписал завещание четырнадцатого апреля двадцать пятого года. В среду. Они съездили вдвоём на такси к нотариусу Антонине Борисовне на Кутузовский,
тридцать пять. В такси он держал её за руку, хотя обычно рук держать не любил — смущался. У него уже сильно дрожала правая. Он сказал ей, пока ехали:
— Тонь, я всё обдумал. Ты только не говори никому до моих сорока дней. Я тебя прошу. Ты молчать умеешь. Я это в тебе всегда любил.
— А что ты там решил, Коля?
— Я решил, Тонь, защитить девочек.
— От кого, Коля?
— От Володьки. От Ольги, точнее. Володька хороший. Володька — мой сын. Но Володька не может справиться с Ольгой. А Ольга сожрёт и квартиру, и Маринкину
долю, и Светкину. Сожрёт — и не подавится. Я её тринадцать лет наблюдаю. У меня на буровой были такие. Они людей не видят, они видят только приращение.
— Коля, ты жёстко.
— Я справедливо, Тонь. Володьке я оставляю дачу в Калязине. Он с ней справится. Он её любит. А квартиру — девочкам пополам. Маринке и Светке. Они её потом
сами разделят, как сестры договорятся. Они у нас не жадные.
Антонина Фёдоровна тогда помолчала. Потом сказала:
— А я где буду жить, Коля?
Он посмотрел на неё. Глаза у него были уже желтоватые, с усталой сеткой, но живые.
— Тонь, ты будешь жить там, где тебе лучше. Я в завещании прописал твоё пожизненное право проживания в квартире. Это обязательное. Это в любом случае
остаётся. Ты же это знаешь, у нас с тобой всё общее, у нас всё — наше с тобой, я просто решаю, как потом. А сейчас — это наше, совместное, твоё, тебе
никто ничего не сделает.
Она кивнула.
Коля продолжил, уже совсем тихо:
— Тонь, если мне плохо станет — поживи с Маринкой. У неё квартира в Гамбурге большая. Или к Светке, в Краснодар, к внукам. Володьке тяжело — у него Ольга.
Ты у Ольги хорошей жизни не получишь, я это вижу. Я этого не хочу.
И вот теперь, в девять вечера в пятницу девятого дня, Антонина Фёдоровна лежала в их общей кровати одна и думала о том, что Коля знал. Коля всё правильно
знал. Он был геолог. Он всю жизнь читал слои, наложенные один на другой.
Она сказала вслух, в пустоту:
— Коля. Я им всё скажу в понедельник. Я тебя не подведу.
Она заснула. Ей снился семьдесят девятый год — буровая, где она ни разу в жизни не была, но он ей столько про неё рассказал, что она её будто видела.
---
Понедельник. Нотариальная контора на Кутузовском, тридцать пять, второй этаж. Переговорная с длинным ореховым столом на двенадцать стульев. На стене —
флаг и герб. Нотариус — Антонина Борисовна Климова, шестьдесят три года, седая, в синем костюме, в очках. Она знала Николая Васильевича двадцать девять
лет — вела сделки по приватизации, по дарственной на дачу, по трём доверенностям, и в прошлом году оформляла последнее завещание.
Все сели: Антонина Фёдоровна — по центру с одной стороны, рядом с Мариной (юрист же), напротив — Владимир. Слева от него — Ольга (её не приглашали, но она
пришла, и её не стали выгонять, потому что Антонина Борисовна решила, что пусть лучше всё услышит при всех, чем потом мужу пересказывает в искажённой
версии). Справа от Владимира — Светлана. Ещё за отдельным столиком — помощница нотариуса Оля, с протоколом.
Антонина Борисовна открыла красную папку. Сказала:
— Уважаемые наследники. Оглашается последнее нотариально заверенное завещание гражданина Потапова Николая Васильевича, паспорт такой-то, удостоверенное
четырнадцатого апреля две тысячи двадцать пятого года. Это завещание отменяет все предыдущие. Читаю по тексту.
Она начала. Все слушали.
«Я, Потапов Николай Васильевич, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю имущество, которое окажется в моей собственности ко дню моей смерти, в
следующем порядке.
Пункт первый. Квартиру по адресу: Москва, Кутузовский проспект, дом такой-то, квартира такая-то, общей площадью 81,4 квадратных метра, находящуюся в общей
совместной собственности со мной и моей супругой Потаповой Антониной Фёдоровной, — в части, принадлежащей мне как супружеская доля, то есть в размере
одной второй доли, — завещаю моим дочерям Потаповой Марине Николаевне и Потаповой Светлане Николаевне по одной четвёртой части каждой.
Пункт второй. Дачный участок номер такой-то в СНТ „Геолог“, Калязинский район Тверской области, с жилым домом площадью 72 квадратных метра, хозяйственными
постройками и участком шесть соток, — завещаю моему сыну Потапову Владимиру Николаевичу полностью.
Пункт третий. Личные сбережения на счёте в ПАО Сбербанк — делить на три равные части между моими детьми.
Пункт четвёртый. Устанавливаю обременение: моя супруга Потапова Антонина Фёдоровна имеет пожизненное право проживания в квартире, указанной в пункте
первом, независимо от того, кому она перейдёт по наследству, и наследники обязаны его соблюдать.
Пункт пятый. Прошу моих детей не ссориться. Я вас всех люблю одинаково. Но любить одинаково — не значит оставлять поровну. Иногда справедливость — это
несимметрия. Я это понял поздно, но успел.
Подпись. Дата. Свидетели».
Антонина Борисовна подняла глаза от папки. Посмотрела на всех.
— Теперь к расчёту долей по закону в совокупности с завещанием. Квартира на Кутузовском — общая совместная собственность супругов Потаповых, нажитая в
браке. Супружеская доля Антонины Фёдоровны — одна вторая, она неделима, она остаётся за ней. Оставшаяся одна вторая — наследственная масса Николая
Васильевича. По завещанию она распределяется так: по одной четверти от всей квартиры — Марине, по одной четверти от всей квартиры — Светлане. Таким
образом, итоговое владение квартирой после вступления в наследство: мать — одна вторая, Марина — одна четверть, Светлана — одна четверть. Владимиру
Николаевичу доли в квартире по завещанию не предусмотрено.
Владимир сидел, глядя перед собой. Не моргал.
— Однако, — продолжила Антонина Борисовна, — по статье 1149 Гражданского кодекса Российской Федерации, обязательную долю в наследстве независимо от
содержания завещания имеют нетрудоспособные дети наследодателя. Владимир Николаевич Потапов на дату открытия наследства был трудоспособен, работает полный
рабочий день, инвалидности не имеет. Поэтому обязательной доли в наследстве у него не возникает. Исключение — Антонина Фёдоровна, она пенсионерка; но ей
и без того по завещанию полностью обеспечено право проживания, а её супружеская доля одной второй и так гарантирует ей имущественные интересы. Иск по
обязательной доле возможен только в её части, если она пожелает.
Она сделала паузу.
— Обременение пункта четвёртого обязательно для исполнения всеми наследниками. Это значит, что даже если Марина и Светлана впоследствии продадут или
подарят свои доли, мать продолжает жить в квартире по праву пожизненного пользования.
— По даче в Калязине — там без завещания всё было бы поделено между тремя детьми и матерью (там мать имеет ту же супружескую долю, потому что дача куплена
в браке в две тысячи четвёртом). Завещание затрагивает только долю отца. Итого по даче: мать — одна вторая, Владимир — одна вторая. Марина и Светлана по
этому пункту исключены волеизъявлением отца.
Светлана молчала. Она сидела, опустив руки на колени, и смотрела на нотариуса как на человека, который читает приговор, но не их личный — а какой-то
общечеловеческий, написанный не для них конкретно.
Марина сказала:
— Спасибо, Антонина Борисовна. Я бы хотела подтвердить, что мы как наследники намерены действовать в рамках этого завещания, не оспаривая его.
Владимир сказал:
— А я — хотел бы оспорить. Или по крайней мере — спросить про обязательную долю. Я тринадцать лет в этой квартире. Я её отремонтировал. У меня документы.
У меня чеки. У меня выписки по банку.
Антонина Борисовна посмотрела на него мягко. У неё в голосе не было жалости — но было профессиональное терпение.
— Владимир Николаевич, вы имеете полное право обратиться в суд. Мой долг — вас сориентировать. Статья 1149 обязательной доли у вас не даёт: вы
трудоспособны. Статья 1131 — недействительность завещания — предусматривает основания типа порока воли, невменяемости наследодателя. Ваш отец подписывал
завещание у меня лично, в присутствии двух свидетелей, предоставил медицинскую справку о состоянии психического здоровья — мы её подшили в дело. Суд эту
справку учтёт. Вы ничего не оспорите по этому основанию.
— А по неосновательному обогащению? Я вложил в квартиру девять миллионов своих, документированно, с две тысячи тринадцатого по две тысячи двадцать
четвёртый.
— Это требование к сонаследникам по улучшениям. Можете подать. Суд рассмотрит. Вероятно, назначит строительно-техническую экспертизу, которая определит
рыночную стоимость ваших улучшений на дату открытия наследства. Часть вам компенсируют из долей сонаследников. Обычно компенсация составляет
пятьдесят-семьдесят процентов от документированных вложений. Для девяти миллионов — это четыре-шесть миллионов рублей. Решение займёт полтора-два года.
Владимир закрыл глаза. Сказал:
— Спасибо.
Они подписали заявления о принятии наследства. Вышли на Кутузовский. Был мороз. Марина подняла воротник пальто. Светлана сказала:
— Давайте зайдём в «Шоколадницу». Выпьем. Поговорим по-человечески.
Они зашли. Сели за угловой столик. Мать отказалась — поехала домой на такси, с помощницей нотариуса Олей, чтобы её никто не тронул дорогой.
В «Шоколаднице» было тихо. Понедельник, после обеда. Они заказали три чая. Потом, молча, ещё один — для Ольги, которая пришла через десять минут после
них. Ольга села рядом с Володей. Взяла его за руку. Он руки не отнял, но и не пожал в ответ.
---
Марина сказала первая. Она говорила четко, как юрист, но не давила:
— Володя. Я понимаю тебя. Я не буду делать вид, что не понимаю. Папа обошёлся с тобой несправедливо. С точки зрения закона — всё корректно, с точки зрения
жизни — нет. Но папа был взрослый человек, он решил так, как решил. Мы с Светой, я думаю, готовы обсудить внутри-семейное соглашение, которое сгладит то,
что сделано в завещании. Света?
Светлана кивнула.
— Я думаю, — продолжила Марина, — что мы могли бы сделать так. Квартира оценивается независимым экспертом. По моим прикидкам, двадцать один-двадцать два
миллиона. Твоя «недоданная» доля, если бы делили поровну — шесть миллионов с небольшим. Мы с Светой могли бы отдать тебе часть нашего выкупом — за счёт
обмена: ты выкупаешь наши доли в квартире постепенно, мы тебе компенсируем часть суммы встречной передачей твоей доли в даче.
Владимир сказал:
— Дача мне и так, целиком.
— Дача тебе — одна вторая, по завещанию. Другая — мамина.
— Мама свою долю даче мне передаст.
Марина посмотрела на него. Спокойно сказала:
— Володя, это мама решит. Не ты за неё.
Антонина Фёдоровна, которая в этот момент была в такси на подъезде к Кутузовскому, этого разговора не слышала. Но если бы услышала, она бы улыбнулась:
Марина говорила в точности как её покойный муж. Прямо. Сухо. По делу.
Ольга вмешалась:
— Марина, давайте по-взрослому. У Володи тринадцать лет жизни. У Володи дочка, которая тут выросла, тут в школу ходила, тут у неё всё. У нас тут всё! Вы
приехали из Гамбургов и Краснодаров и решили нас выставить?
Светлана сказала тихо:
— Оля, никто никого не выставляет. Мама по завещанию живёт тут до конца жизни. А мы с Мариной не собираемся эту квартиру продавать на сторону. Мы
собираемся продать её тебе и Володе. Внутри семьи. В рассрочку, под ноль процентов.
Все посмотрели на Свету.
Света сказала, по-прежнему тихо:
— Мы с Мариной вчера ночью говорили по видеосвязи. Два часа. Мы обсудили. Мы предлагаем вам выкупить наши доли — две четверти, то есть половину квартиры —
в рассрочку на десять лет. Оценка — двадцать один миллион. Значит, половина — десять с половиной. Это миллион и пять в год, сто пять тысяч в месяц. Вы
платите — мы не тревожим. Мама живёт там до самого последнего дня. После мамы — квартира ваша полностью. Вы, если хотите, в ней доживайте. Или продавайте,
как сможете. Это уже ваше право.
Ольга сказала:
— Сто пять тысяч в месяц — это дорого.
Владимир сказал:
— Оль, помолчи.
Ольга посмотрела на него. У неё задрожала нижняя губа. Она промолчала.
Светлана продолжила:
— Плюс к этому. Мы с Мариной предлагаем, чтобы бабушкину долю в даче Калязина мама передала тебе, Володя, дарственной при жизни. Но также — чтобы ты
оформил прописку мамы в даче на случай, если маме после папы станет тяжело в Москве. Дача отапливаемая, вы там с папой зимовали. Мама сможет, если решит.
Марина добавила:
— И ещё, Володя. Мы с Светой тебе помогаем. Я со своей стороны, если ты согласишься на наш план, вношу сразу два миллиона живыми — как предоплату, в счёт
твоих будущих платежей нам. Это твои деньги за ремонт, я их считаю твоими, и я их тебе возвращаю — не от папиной воли, а от себя лично. Света, со своей
стороны?
Света сказала:
— Я не могу два миллиона. У меня нет. Но я оставлю тебе, Володя, папин старый пасконный чемодан с документами — он вон тот, коричневый, в кладовке. Там
внутри папина коллекция марок. Папа мне по телефону в прошлом году говорил, что хочет оставить тебе. Я её в завещание не вписывала, потому что ты должен
получить её независимо. И я буду платить маме пять тысяч в месяц на её содержание, пока мама жива, начиная с первого числа следующего месяца. Это моя
обязанность как дочери.
Владимир смотрел на обеих. У него что-то внутри встало — не как на девятый день на балконе, не как в ночь в спальне, не как в переговорной у нотариуса.
Что-то другое. Тёплое и горькое одновременно.
Он сказал:
— Я подумаю.
Марина сказала:
— Конечно. У тебя есть время до сорока дней. Но я тебе скажу одну вещь, Володя. Папа был жестокий. Это его завещание — жестокое. Но он был прав. Если бы
он оставил квартиру на троих поровну — мы бы сейчас не сидели в «Шоколаднице» и не обсуждали. Мы бы уже подавали встречные иски. А сейчас — мы можем
договориться. Это он нам такой подарок сделал.
Ольга встала. Сказала: «Я в туалет». И ушла.
За столом остались трое. Марина, Света и Володя. Они сидели молча и пили остывший чай. Потом Володя сказал:
— Пап, ну ты и сволочь.
И заплакал. Впервые с похорон. Тихо, без звука, просто из глаз поехала вода, и он её даже не вытирал.
Марина положила ему руку на локоть.
Света придвинула ему ближе салфетки.
---
Прошёл год.
Владимир и Ольга выкупили долю сестёр в рассрочку. Они подписали у той же Антонины Борисовны нотариальное соглашение на десять лет. Первые два миллиона
Марина внесла сразу, как и обещала. Сто пять тысяч в месяц Володя с Ольгой платят из его зарплаты (она у него двести сорок тысяч плюс премии), плюс Ольга
с нового года взяла полторы ставки в клинике. Квартиру Володя сейчас ремонтирует заново — потолок от прошлогоднего протечка заделал, плитку в ванной
менять не стал. Дочь Аля закончила школу и поступила в МИФИ, на бюджет. Она по-прежнему живёт на Кутузовском — в маленькой комнате, которая когда-то была
кабинетом деда.
Антонина Фёдоровна в марте уехала к Свете, в Краснодар, «на три месяца попробовать». Попробовала. Осталась. Краснодар для её ног оказался лучше московской
зимы. Соня и Ваня, её внуки, ходят с ней по утрам к Лермонтовскому скверу и кормят уток. У неё там своя комната, с маленьким письменным столом, и
Цветаева на полке. В Москву она возвращается на сорок дней отца и на Троицу.
Марина в Гамбурге. Она прилетала в июне на три недели. Привезла маме вязаный кардиган в цвет туманного неба, Свете — кофемашину, Володе — книгу по истории
геологии на английском. Ольга из комнаты тогда не вышла, но передала через дочь Алю плюшевого мишку для внучки Марины, которая родилась в апреле.
Света в Краснодаре. Она работает в гимназии. Её бывший муж забрал детей на каникулы, она впервые за восемь лет съездила одна в Геленджик, на неделю. Она
покупает себе шарфы. Три штуки за год.
Дача в Калязине летом принадлежала Володе. Антонина Фёдоровна подписала дарственную на свою половину в июне, как и просили сёстры. Володя посадил новые
яблони — два «Антоновки» и один «Белый налив». Белый налив взялся сразу, Антоновки — одна взялась, одна сохнет.
Папин паспонный чемодан с марками стоит у Володи на антресолях в кабинете, который теперь — его кабинет. Володя с внучкой Марины, которая на фотографиях
из Гамбурга, не знаком. Но иногда смотрит фотографии в телеграме — Марина присылает. Он ставит сердечки на каждую.
В декабре, на годовщину смерти отца, Володя вошёл в родительскую спальню, которая теперь их с Ольгой спальня, и снял с левой половины кровати старую
полосатую пижаму. Он держал её в руках минуту. Потом положил в пакет и отнёс в гуманитарку при храме на Кутузовском, где в пятницы собирают одежду для
бездомных.
Он вернулся домой, сел за отцовский круглый стол в кабинете, включил зелёную лампу. На столе лежало письмо. Оно лежало там весь год — Марина привезла его
в Москву на похоронах ещё, передала через мать, но Володя его не читал. Отец успел отдать маме три письма — по одному каждому из детей. Марину и Свету
свои прочитали сразу. Володя своё откладывал.
Теперь, через год, он открыл конверт. Там был один лист, исписанный отцовским почерком — округлым, с наклоном вправо, с точками как горошины.
«Володька. Ты самый старший. Ты знал меня дольше всех. Ты, наверно, злишься сейчас. Это правильно. Я тебя за это не упрекаю. Я тебе скажу одну вещь. Ты за
мной ухаживал. Это я не забываю. Ты меня брил, когда я не мог. Я тебе за это — рука в руку. Но я видел, что твоя жена уже расчистила тебе моё место у
окна. И я знаю: если я тебе оставлю квартиру даже в трети, она и эту треть пережуёт, и сестёр твоих выдавит. Я не хотел её давать победу. Я хотел дать
тебе силу в твоём доме — а силу тебе даёт не квартира, а то, что ты всю жизнь сам зарабатывал и никогда не врал. Я тебе оставляю дачу. На даче тебе
хорошо. Ты там мальчик. Приезжай туда как можно чаще. Там я с тобой. В Москве меня уже нет — в Москве ты уже без меня, и я тебе верю, что ты справишься.
Прости меня, если сможешь. Твой отец».
Владимир сложил письмо. Положил обратно в конверт. Убрал в верхний ящик стола, где у отца всегда лежали документы.
Вышел из кабинета. На кухне Ольга варила щи. Она посмотрела на него — у него были красные глаза, но не злые.
— Володь, ты чего?
— Ничего, Оль. Всё нормально. Давай поедим.
Он сел за кухонный стол. За окном начинало темнеть. Во дворе школы номер тридцать два Петрович в оранжевом жилете сбивал новую ледяную корку — та же
корка, которую Володя сбивал год назад в девятый день. Год она, конечно, была уже не та же, но выглядела так же. И Петрович выглядел так же.
Ольга поставила перед ним тарелку щей. Взяла ложку. Подула.
Он взял хлеб.
Начал есть.