Я тут подумала.... И решила продолжить )))
"Тридцать дюжин лун". Так называется книга, написанная Генри Джеймсом Брюсом, британским дипломатом и мужем великой балерины Тамары Карсавиной. Книга описывает их совместную жизнь, длившуюся более 30 лет, что и послужило метафорическим названием книги (30 лет × 12 месяцев = 360 месяцев/лун). Книга вышла в свет в 1949 году.
На русском языке книга не издавалась. Данный перевод сделан моим отцом. Он перводчик-синхронист. Переводил международные конференции, симпозиумы, кинофильмы, книги.
Глава первая
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Я так хорошо помню невероятную суматоху, царившую в британском посольстве в Санкт-Петербурге весь тот осенний день 1913 года. Суматоха была не столько в канцелярии, сколько в посольских покоях наверху. Так случилось, что это была годовщина свадьбы сэра Джорджа и леди Джорджины Бьюкенен, нашего посла и его жены. Это, однако, было лишь второстепенной причиной суматохи. Основной причиной было то, что они хотели отметить это событие совершенно особенным ужином. Особенным не в том смысле, что на нем будет полсотни гостей во главе с одним или двумя великими герцогами и большим количеством министров, послов и тому подобными. Ужины, подобные этому все мы знали до тошноты. Единственное волнение, которое они могли вызвать, было на кухне или в груди личного секретаря, который должен был распределять гостей.
В этот конкретный вечер личный секретарь был избавлен от каких-либо забот на этот счет. Посол сам занимался размещением, или всем, что имело для него значение, поскольку он действительно взял на себя каждую деталь обустройства как наверху, так и под лестницей. Только одну деталь он поручил одному из своих сотрудников - боюсь, это был я сам, - и эта деталь оказалась забытой. Я думаю, что на меня тоже, должно быть, произвела впечатление важность события или подсознательно я предвидел его продолжение; во всяком случае, каким бы опытным я ни был в восприятии и исполнении приказов посла, я каким-то образом забыл об этом. Следует признать, что это была необычная просьба, даже с учетом моего богатого опыта, но было жаль испортить, хотя бы из-за этого, любимый вечер посла, которого и он, и леди Джорджина с таким нетерпением ждали с тех пор, как примерно десять дней назад мадам Карсавина приняла их приглашение на ужин.
Среди немногочисленных гостей, собравшихся в гостиной, царила атмосфера ожидания, неестественная попытка непринужденной беседы, прерываемая частыми взглядами украдкой на двойные двери, через которые должна была пройти почетная гостья.
Посол, пренебрегая протоколом, носил Орден Бани, обычно приберегаемый для официальных случаев. Он также поддерживал разговор только своим голосом. На самом деле, когда распахнулись большие двери, единственным человеком, который чувствовал себя совершенно непринужденно, была маленькая статная фигурка, величественно вошедшая в комнату. Только тогда, когда я увидел ее волосы непокрытыми, я вспомнил о своем упущении; за несколько дней до этого посол попросил меня позвонить мадам Карсавиной и сказать, что он надеется, что она будет в тюрбане. Это был ее головной убор, который ему особенно нравился, и который она обычно надевала в своей ложе в Мариинском театре, где сэр Джордж обычно навещал ее между актами в те вечера, когда она не танцевала.
За ужином я сидел напротив нее за столом. Кто были мои соседи, я сейчас не помню и, вероятно, даже тогда едва ли обратил на это внимание. Кем бы они ни были, в тот вечер они, должно быть, сочли меня плохой компанией.
После ужина мне пришлось сыграть четвертым в бридж, игру, к которой как и к другим карточным играм, почётная гостья, по-видимому, испытывала отвращение, имея, как она объяснила позднее, "все задатки очень плохого игрока". Так что у меня не было возможности поговорить с ней, кроме торопливой просьбы, когда она уходила, о разрешении позвонить.
Я получил разрешение, но в течение нескольких дней я испытывал некий благоговейный страх, и не мог воспользоваться им. Наконец я заставил себя подойти к телефону, попросил Тамару Платоновну, у меня мурашки побежали по коже, когда я услышал ее шаги, и на следующий день я был приглашен к ней на чай в ее квартиру на Крюковом канале. Если бы я собирался на чай к великой княгине, то моя дипломатическая подготовка была достаточно долгой и интенсивной, чтобы вызывать какое-либо волнение. Но в данном случае не было такого волнения и дрожи, которые я бы не почувствовал. Я был уверен, что я должен ухаживать за ней, вероятно, буду спотыкаться о стулья, возможно, опрокидывать чай, определенно быть косноязычным и абсурдным. В итоге все эти мрачные прогнозы сбылись почти в точности. С того момента, как дверь мне открыла добрая старая драконица-хранительница Карсавиной, Дуняша, бывшая няня и нынешняя горничная, на том первом незабываемом мероприятии я, должно быть, великолепно сыграла деревенщину в будуаре. Думаю, я действительно опрокинул свою чайную чашку. Конечно, в светской беседе я не мог подняться выше отрывистых банальностей. На это моя хозяйка, сидевшая, выпрямившись, за чайным столом, чопорно отвечала еще менее пространно, в то же время не мигая наблюдая за мной своими огромными серьезными глазами. Были ли они на самом деле такими серьёзными , какими казались, или там, глубоко-глубоко под поверхностью, скрывался какой-то игривый маленький озорной чертенок, поднимающий пузырьки веселья наверх? И действительно ли это было все, что она могла внести в разговор , чтобы помочь мне, заикающемуся зеваке, выбраться из разговорной трясины, в которой я бессильно барахтался? Теперь я знаю ответ на оба эти вопроса. Я знаю их отчасти по последующему наблюдению за ее мастерством располагать к себе застенчивых; отчасти по самому прямому источнику всего - ее собственному признанию. Она сказала мне, что ей так понравилось мое выступление, что она ни за что на свете не испортила бы его. О чём она была слишком вежлива, чтобы сказать мне, но что я знаю как правду, так это то, что из всех театральных представлений ей ближе всего к сердцу красноносый цирковой клоун, над чьими выходками она будет сотрясаться в беспомощном смехе, пока интерес зрителей не переключится на нее саму. Итак, вместо того чтобы обвинять ее в сдержанности при той первой встрече в ее квартире, я начал ценить железную выдержку, которую, должно быть, проявляла моя хозяйка, чтобы сохранять хотя бы видимость торжественности перед лицом представления, равного которому, из-за чистой клоунады, ей редко доводилось видеть.
Пришло время, когда я должен был попрощаться. Внимательно осмотревшись, чтобы убедиться, что на моем пути нет ничего, что я мог бы перевернуть, я поднялся и в сопровождении хозяйки, вставшей проводить меня и, возможно, убедиться, что я не упаду с лестницы, направился в холл. С тех пор мне рассказывали, что я трижды ронял зонтик в процессе надевания пальто, пожатия рук и выхода из парадной двери. Я считаю, что это преувеличение. По крайней мере, я помню, что уронил его только один раз.
В общем, у меня возникла мысль, что как прототип искрометного дипломата из художественной литературы я потерпел неудачу. И все же последними словами моей хозяйки, произнесенными с очевидной искренностью, были "Пожалуйста, приходите еще". Я даже сейчас не уверен, в какой степени это приглашение было продиктовано желанием увидеть второй акт моей "арлекинады", на случай, если он оправдает высокие надежды первого. Но, каков бы ни был мотив, слова остались. Дверь все еще была открыта для меня. Какое для меня имело значение, было ли это одолжение вызванное тем фактом, что в то время цирк еще не был открыт, или острым ментальным зрением, которое могло обнаружить какое-то скрытое суровое очарование за выходками шута?
Дверь все еще была открыта, и вскоре я снова вошел в нее, а потом еще и еще, пока с завязанными глазами я мог найти тот тихий уголок, где Крюков впадал в другой канал - думаю, это была Мойка.
Сам дом был одним из небольшого ряда скромно украшенных зданий восемнадцатого века. Напротив него, на другой стороне канала, находилась старая тюрьма, тогда еще действовавшая, называемая Литовский замок. Однако, внешне в ней не было ничего, что напоминало бы тюрьму. Она больше походила на приветливый женский монастырь со скульптурной группой над воротами, изображающей двух коленопреклоненных ангелов, держащих крест. Чуть дальше по каналу, прекраснейшее из всех окружающих зданий, совершенное по пропорциям и величественное в благородстве своей целеустремленной силы, стояла группа складов. Строительство этих складов, построенных на изящных арках, через одну из которых протекал Крюков канал, было доверено примерно в конце XVIII века Томону, одному из выдающихся архитекторов, работавших тогда в России. Я останавливаюсь на них не для того, чтобы проводить оскорбительные сравнения, а просто для того, чтобы показать, насколько католической в те времена была русская любовь к красоте.
Каким-то образом этот укромный уголок был так характерен для Карсавиной - такой сдержанный, такой русский и такой красивый. Даже летом, когда каналы были открыты, единственным движением были деревянные баржи, скользившие под окнами квартиры. Зимой никакого движения, ни души в поле зрения, никаких звуков, кроме иногда доносящихся вдалеке приглушенных песен солдат, поющих, несколько навязчиво самим себе в казармах. Единственным транспортным средством, которое, казалось, нарушало зимнее одиночество, были мои собственные сани, которые ждали меня во второй половине дня, когда у меня оставалось всего несколько свободных минут и мне нужно было спешить обратно на работу в посольство.
Но те дни были еще впереди. Сначала я должен был убедиться, что меня принимают как постоянного посетителя. Поведение Дуняши по отношению ко мне, как это часто бывает со старыми слугами, было, по крайней мере, таким же хорошим ориентиром для этой приемлемости, как и все, что я мог найти внутри. Сначала было отчетливо холодно. Возможно, старые-престарые сказки об овцах-ягнятах, волках и пастухах вспомнились ей, крестьянке, или, может быть, я был первым представителем диких людей Запада, которого она увидела. Затем постепенно, отражая, как я надеялся, чувства своей милушки, своего дорогого человека, она начала оттаивать и открывать свое сердце природному гостеприимству. Гостеприимство было естественным стремлением Дуняши, иногда вызывающим смущение. Однажды днем я пригласил посла на чай. В те дни ни один посол никогда не выезжал без своего ливрейного лакея, великолепной фигуры в треуголке, украшенной развевающимися перьями. Был холодный зимний день, и сэр Джордж попросил разрешения для лакея подняться наверх и посидеть в теплом холле. Дуняша, лицом к лицу с существом, которое она, без сомнения, считала должно быть, по меньшей мере фельдмаршалом, придержала дверь гостиной открытой, чтобы он последовал за нами, вероятно, удивляясь, почему он не опередил нас. Видя, что он все еще сдерживается, вероятно, слишком гордый, чтобы войти, она почти в слезах подошла к своей милушке и прошептала, что его превосходительство в холле отказался войти; неужели она не могла его уговорить?
Этапы моего заискивания перед Дуняшей были постепенными. И все же, оглядываясь назад, я думаю, что могу выделить их. Первый этап был отмечен сдержанным приветствием, обычным исчезновением, чтобы посмотреть, дома ли Тамара Платоновна (мы оба прекрасно знали, что она дома), торжественным проводом до дверей гостиной, объявлением. На этом этапе я обнаруживал, что моя хозяйка сидела выпрямившись на середине дивана. Тогда я часто задавался вопросом, откидывается ли она когда-нибудь на спинку стула или дивана. Теперь я знаю, что нет.
Затем наступила стадия дружелюбной, неторопливой старушечьей улыбки, когда меня отпускают у входной двери со словами: "Тамара Платоновна в гостиной", за которой следует следующая половина сцены: "Вы найдете Милушку в будуаре".
В те дни, когда хозяйки не было ни в одной из парадных комнат, я на этом этапе чувствовал, что больше не обязан сидеть в напряженном ожидании в гостиной. Я мог бродить по комнатам и осматриваться. Сейчас я знаю лучше, чем тогда, насколько ясно они отражали характер своей хозяйки. Тихое, чопорное достоинство маленькой библиотеки выражала мебель в стиле русского ампира. Там я иногда заставал ее сидящей прямо на полу и сосредоточенно изучающей что-то взятое из книжного шкафа, накрахмаленная юбка из черной тафты широко вздувалась вокруг нее. Гостиная говорила о ней более подробно. Мебель демонстрировала те же основные черты, чопорность и достоинство. Это была типично русская мебель из карельской березы, изготовленная в царствование Екатерины Великой - торжественная в своих линиях, но со смешинкой в узорчатом материале медового цвета. Летним днем после полудня солнце играло на потолке водянистыми бликами канала и придавало косвенный, но золотистый отблеск карельской березе. А на стенах гравюры великих людей прошлого. Тальони была там во многих обличьях, и Гризи и Черито - на самом деле целая плеяда бессмертных дает, возможно, благотворительный концерт для любимого ученика.
Буфет с изделиями из фарфора тоже был очень красноречив. В коллекционировании Карсавиной никогда не было ни снобизма, ни классовых различий. Главное - радовать глаз. Там, в буфете напротив окон, была счастливая страна братских безделушек. Какая-нибудь изящная патрицианская чашка, купленная за ее красоту, а не за редкость, чувствовала бы себя как дома рядом с каким-нибудь грубым соседом, любовно расписанным крестьянскими руками. Веер, который когда-то кокетничал в руках какой-нибудь прекрасной дамы старого французского двора, счел бы здесь не зазорным развернуться за какой-нибудь грубой но заветной головкой фарфоровой куклы. С другой стороны, грошовая игрушка, купленная на сельской ярмарке, никоим образом не смущалась бы своей близостью к какой-нибудь статной фигуре с Императорского фарфорового завода. В той утопии безжизненных вещей не было ни бедных, ни богатых. И сломанное было не менее почитаемо, чем целое. Фарфор мог быть сколотым или треснутым. Фигура могла быть безрукой. Какое это имело значение, если на вещь было приятно смотреть?
Вы можете себе представить, что если меня оставляли одного достаточно долго, чтобы я мог детально изучить кабинет, со мной больше не обращались церемонно. Не думаю, что тогда я осознавал, каким шагом вперед это было. Если бы я знал, сколько часов за эти годы я проведу в ожидании, я бы приветствовал это ожидание как доброе предзнаменование. Как бы то ни было, я стал нетерпеливым. Затем однажды мне рассказали историю. Оказалось, что зазвонил телефон и что Дуняша сказала своей хозяйке, что она уверена, что это Генрих Гаврилович, потому что узнала звук его звонка. Когда я услышал эту историю, я был почти уверен, что, как бы я ни оценивал ситуацию, Дуняша оценивала ее в мою пользу. И был ли я неправ, думая, что тот факт, что мне это рассказали, тоже указывает в этом направлении? Оказалось, что это не так.
Это было в начале лета 1914 года - оставалось еще несколько недель до того, как наши пути ненадолго разойдутся. Я действительно не помню точно, как мы их провели. Казалось, это не имело большого значения. Я знаю, произошла одна запоминающаяся вещь. Мне разрешили нарисовать Тамару. С тех пор мне этого никогда не разрешали. Я всегда понимал этот запрет. В юности у нее было так много этого - в красках, угле и карандаше; в мраморе, глине и бронзе. Неудивительно, что она запрещала это дома. И этот единственный случай не был для меня особым снятием запрета. Случилось так, что она позировала для своего русского друга, который давал мне уроки в своей студии. Он пригласил меня прийти и порисовать и спросил разрешения у своей натурщицы. И вот я пришёл и сел подальше от глаз за троном модели. Я получил огромное удовольствие, пытаясь уловить эту хорошо известную позу, презирающую подушки, и изобразить на бумаге эту развевающуюся юбку из тафты.
Помню, когда у нас обоих было время, мы иногда ходили по магазинам или бродили по закоулкам. К тому времени я уже достаточно хорошо знал Тамару, чтобы предположить, что ее покупки будут необычными. Я и не подозревал, насколько я был прав. Я предположил, что, когда ей хотелось модное платье или что-то в этом роде, она проходила через какую-то будничную процедуру похода в хороший магазин и заказа того, что хотела. Без сомнения, она тоже получала огромное удовольствие от этой процедуры. Но хождение по магазинам, которое ей очень нравилось, заключалось в том, чтобы придумать какой-нибудь незатейливый ассортимент и заранее набросать его на каком-нибудь потрепанном листке бумаги. Там было бы, наверное, шесть аршин тесьмы , четыре аршина ленты (я думаю, аршин - это примерно ярд), разные пуговицы и, в праздничные дни, кусок материи для обивки стула. Это повлекло за собой посещение Гостиного двора, одного из крупнейших крытых рынков Санкт-Петербурга, где у торговцев тканями были свои скромные киоски. Очевидным решением было купить все товары (всю партию) в одном киоске. Это, однако, было бы все равно что проглотить хороший ужин. Таким образом, покупки были разделены. За каждый товар шла торговля. Без этого походы по магазинам не были удовольствием ни для одной из сторон. Названую цену за шесть ярдов тесьмы он снизил бы с двадцати пяти копеек до двадцати, реальная цена составляла десять, или примерно два пенса. В дни выбора обивки или других вещей боевым кличем были "образчики" или образцы. В эти дни ничего не покупалось. Это требовало обдумывания. Каждый магазин бывал обыскан, образцы вырезаны в изобилии. Я поражался ее смелости, пока не увидел, что торговцы не возражали. На самом деле, им тоже нравилась игра. Сначала я подумал, что они знают ее по фотографиям или даже видели, как она танцует. Я обнаружил, что это не так. Затем, спустя некоторое время, я понял, что в ее присутствии было что-то такое, какое-то сияние, исходившее от нее изнутри, что делало этих людей счастливыми и превращало каждый поход по магазинам в маленький триумфальный успех с улыбками и дружескими приветствиями со всех сторон.
Из блужданий по закоулкам я извлек несколько ценных уроков. Я обнаружил, что очарование города, в отличие от его великолепия, заключается в его закоулках и потаенных уголках. Великолепие Парижа сосредоточено вокруг Елисейских полей; душа его, скорее, на улице ШаКи Пеш (улица Кота рыболова) Распространение этой доктрины на другие сферы, помимо городов, было уроком, который я усваивал каждый день. Ни учитель, ни ученик не знали, что уроки продолжаются. На самом деле, прошло много лет, прежде чем я понял суть уроков, которые я получал. Они варьировались от вопросов художественного вкуса (мой вначале был ужасен) прямо до области этики. В этой последней области, я думаю, было два основных направления - доброта в суждениях о ближних; простота, абсолютная и неиспорченная, во всем.
В июле (1914) мы с Тамарой встретились на время в Лондоне. Я отправился домой морем, надеясь получить четырехмесячный отпуск (положенный двухлетний запас) у себя дома в Ирландии. Тамара поехала с труппой Дягилева на балетный сезон в Ковент-Гарден. Из-за репетиций, ночных представлений и постоянных вечеринок в честь балета, с вытекающей отсюда потребностью в ежедневном отдыхе, мы не могли быть вместе, столько, сколько нам бы хотелось. Только дважды за время моего короткого пребывания в Лондоне нам удалось пойти и посидеть в любимом месте Тамары - на Широкой аллее в Реджентс-парке. И в одно восхитительно прекрасное воскресенье, которое мы провели вместе на реке, Тамара (что было несвойственно ей) совершила очень распространенную ошибку. Она считала, что кататься на плоскодонке отталкиваясь шестом в людном месте легко, и настаивала на доказательстве своего утверждения. К счастью, она осталась в плоскодонке, хотя и не совсем в правильном положении. Мне удалось схватить шест.
На следующий день я улетел в Ирландию. Больше мы не встречались до осени в Санкт-Петербурге, когда мы могли бы рассказать о наших приключенческих по тем временам путешествиях из Англии после начала войны. Об этих путешествиях, как и о многом другом в оставшиеся нам годы в России; о революциях и о нашем последнем отчаянном бегстве в 1918 году с нашим двухлетним сыном Никитой (далее "Ник") каждый из нас рассказал в печати. Я не буду останавливаться на них здесь, а продолжу рассказ о наших тридцати годах странствий, о "тридцати дюжинах лун" первой речи короля-актёра в "Гамлете".