---
# КНИГА 2: «БРЕМЯ СВОБОДЫ»
## ЧАСТЬ I: ПОСЛЕВКУСИЕ
### Глава 2: Стекло, которое не держит удар (Доктор Мэй)
*Пекин, штаб-квартира «Нэп-Синь», три недели спустя после «Симфонии хаоса».*
---
#### 1.
Доктор Мэй Лин проснулась в 5:47 утра.
Она не любила будильники. Тело само знало, когда нужно вставать, — привычка, выработанная годами дисциплины, бессонных ночей в лаборатории и ранних подъёмов к больным. Сейчас, в сорок пять, эта привычка осталась единственным, что ещё подчинялось ей безоговорочно.
Она полежала минуту, глядя в потолок. Белый, ровный, без единой трещины. Как всё в этой квартире. Идеальный ремонт, идеальный порядок, идеальная пустота.
Рядом никого. Муж ушёл пять лет назад, не выдержав её одержимости работой. Дочь спала в своей комнате — или не спала, Мэй никогда не знала наверняка. С тех пор как Синь прошла курс «Нэп-Синь», она стала слишком... спокойной. Слишком тихой. Слишком правильной.
Мэй села, опустила ноги на пол. Паркет приятно холодил ступни. За окном серело пекинское утро — смог, туман, первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь дымку.
Она работала в «Нэп-Синь» восемь лет. Ведущий нейроэтик проекта. Одна из тех, кто разрабатывал этические протоколы, кто учил молодых специалистов различать «терапию» и «контроль». Кто искренне верил, что система помогает людям.
Линь был её лучшим учеником.
Она вспомнила, как он впервые пришёл к ней — молодой, горящий, с идеями, которые казались безумными, но оказывались гениальными. Как спорил до хрипоты о праве пациента на боль. Как однажды сказал: «Мы не врачи, Мэй-лаоши. Мы садовники. Мы не должны решать, каким цветам расти».
Тогда она посмеялась. Теперь эти слова звучали в голове каждую ночь.
Мэй встала, прошла в ванную. В зеркале отражалась женщина с идеальной кожей, идеальной причёской, идеальным выражением лица. Ни одной морщины, ни одной эмоции. Ботокс делал своё дело.
Но глаза... глаза выдавали.
Они смотрели устало. Опустошённо. Так смотрят люди, которые слишком долго делали вид, что всё правильно.
---
#### 2.
В 7:30 Мэй вошла в штаб-квартиру «Нэп-Синь».
Здание на окраине Пекина было чудом архитектуры — двадцать этажей стекла и стали, вписанных в ландшафт так, будто они выросли из земли сами. Внутри — атриум с живыми деревьями, фонтаны, зоны отдыха. Люди в белых халатах и деловых костюмах сновали между этажами, как кровяные тельца в огромном организме.
Мэй прошла через турникет, приложив пропуск. Система узнала её, поприветствовала голосом: «Доброе утро, доктор Мэй. Сегодня ясная погода. Желаем продуктивного дня».
Она не ответила.
Лифт поднял её на пятнадцатый этаж, где располагался отдел этического контроля. Её кабинет был угловым, с панорамными окнами, выходящими на декоративный сад во внутреннем дворе. Мэй любила этот вид. Бамбук, камни, вода. Искусственная природа, созданная по законам гармонии.
Она села за стол, включила терминал. Экран засветился, загружая данные.
Первое, что она увидела, — график.
Аномалия B7.
Индекс когнитивной вариативности вырос до 1.2%.
Месяц назад было 0.03%. Три недели назад, сразу после «Симфонии», — 0.3%. Теперь — 1.2%.
Мэй смотрела на график и чувствовала, как внутри холодеет.
Патч «Диалектика» распространялся не как вирус. Он распространялся как мем. Люди, получившие эмоциональный отклик, рекомендовали систему друзьям. Они не знали, что рекомендуют. Они просто чувствовали, что стало «лучше», и хотели поделиться.
1.2% от ста миллионов пользователей — это больше миллиона человек.
Миллион человек, в чьи головы Линь вшил бомбу замедленного действия. Бомбу, которая взрывала не мозг, а тишину.
Мэй откинулась на спинку кресла.
— Линь, — прошептала она. — Что ты наделал?
---
#### 3.
В 9:15 её вызвали к директору.
Директор департамента исследований и разработки товарищ Хань был человеком без возраста и без эмоций. Лет пятьдесят, может, шестьдесят. Короткая стрижка, очки в тонкой оправе, костюм, сшитый на заказ. Он говорил тихо, но так, что каждое слово врезалось в память.
Мэй вошла в кабинет и села напротив. Хань не предложил чай. Не улыбнулся. Просто посмотрел на неё поверх очков.
— Ваш протеже создал нам большую проблему, — сказал он.
— Линь больше не мой протеже, — ответила Мэй ровно. — Он отстранён, объявлен в розыск. Я не имею к нему отношения.
— Имеете. Вы его учили. Вы его рекомендовали. Вы курировали его первые проекты. Если бы не вы, он бы никогда не попал в систему.
Мэй промолчала. Возразить было нечего.
— Я не отрицаю своей ответственности, — сказала она после паузы. — Но сейчас важнее не искать виноватых, а решать проблему.
— Решать? — Хань приподнял бровь. — Вы знаете, что этот его... патч невозможно удалить?
— Знаю.
— Знаете, что система восстанавливает его через 2.7 секунды после любой попытки деинсталляции?
— Знаю.
— Знаете, что совет директоров требует немедленных действий, а наши лучшие инженеры разводят руками?
— Знаю.
Хань снял очки, протёр их специальной салфеткой. Этот жест означал, что он готовится сказать что-то важное.
— Ваш ученик создал нам вызов, доктор Мэй. Мы можем либо подавить его, либо... изучить.
Мэй насторожилась.
— Изучить?
— Данные, которые мы получаем от пользователей с этим модулем, противоречат нашим прогнозам. Да, в краткосрочной перспективе они испытывают дискомфорт. Но метрики долгосрочной удовлетворённости, лояльности, субъективного благополучия через месяц — выше контрольной группы. Значительно выше.
— Вы хотите сказать...
— Я хочу сказать, что, возможно, ваш сумасшедший ученик случайно наткнулся на что-то, что мы упустили. Что-то важное. И вместо того чтобы уничтожать это, мы могли бы... адаптировать.
Мэй смотрела на Ханя и не верила своим ушам. Директор, человек, который всегда ставил стабильность выше всего, предлагал легализовать саботаж?
— Вы понимаете, что это значит? — спросила она осторожно.
— Это значит, что мы должны поговорить с Линем. Один на один. Без протоколов, без наблюдателей. Вы — его учитель. Возможно, вы сможете его вернуть.
— Вернуть? Или уговорить сотрудничать?
Хань усмехнулся — впервые за весь разговор.
— А есть разница?
---
#### 4.
После совещания Мэй вернулась в кабинет и закрыла дверь.
Она стояла у окна и смотрела на бамбук в декоративном саду. Ветер гнул тонкие стволы, но они не ломались. Гнулись, но не ломались. Как люди.
Мысли путались.
Она должна была радоваться. Хань давал шанс — не уничтожать Линя, а поговорить. Возможно, договориться. Возможно, даже спасти его от тюрьмы, от «другой юрисдикции», о которой все знали, но никто не говорил вслух.
Но что-то мешало.
Что-то в словах Ханя было не так. Слишком гладко. Слишком правильно. Слишком... по-деловому.
«Мы могли бы адаптировать».
Адаптировать — значит присвоить. Взять гениальную идею Линя, выхолостить её, превратить в ещё один инструмент контроля. Сделать так, чтобы люди чувствовали себя «более живыми», но при этом оставались удобными. Предсказуемыми. Управляемыми.
Мэй посмотрела на свои руки. Они дрожали.
Она не знала, что делать. Восемь лет безупречной работы. Восемь лет веры в систему. Восемь лет, за которые она помогла тысячам людей — и, возможно, убила в них что-то важное.
Телефон зажужжал. Сообщение от дочери:
«Мам, я сегодня не пойду в школу. Голова болит. Целую».
Мэй посмотрела на экран и вдруг поняла, что не знает, настоящая это головная боль или просто отговорка. Синь стала такой... правильной. Она никогда не болела, не капризничала, не спорила. С тех пор как прошла курс, она стала идеальной дочерью.
Идеальной. Как робот.
Мэй набрала ответ: «Отдыхай. Я приеду пораньше».
И добавила то, чего не говорила很久:
«Я тебя люблю».
Через минуту пришёл ответ: «И я тебя».
Три слова. Идеально отформатированные. Без ошибок, без эмоций, без души.
Мэй закрыла глаза.
---
#### 5.
В 14:30 она спустилась в архив данных.
Огромное помещение под землёй, где гудели серверы и мигали огоньки. Хранилище всего, что когда-либо проходило через систему «Нэп-Синь». Логи, отчёты, протоколы. История болезни человечества.
Мэй подошла к терминалу, ввела свои коды доступа. У неё был высший уровень — этический контроль имел право просматривать любые данные.
Она запросила логи по аномалии B7 за последние три недели.
Система выдала терабайты информации. Мэй начала просматривать выборочно, ища то, что нельзя найти в отчётах для начальства. То, что прячется в деталях.
Первое, что бросилось в глаза, — закономерность.
Люди, получившие патч, начинали задавать вопросы. Не системе, не врачам. Себе. Они искали в интернете старые фотографии. Покупали книги, которые не читали годами. Звонили родственникам, с которыми давно не общались.
Один мужчина в Шэньчжэне купил карандаши и бумагу. Начал рисовать. Его профиль показывал, что до коррекции он был художником. После коррекции — менеджером. Теперь он снова рисовал.
Девушка в Берлине нашла старый блокнот со стихами. Начала писать сама.
Пожилой американец в Техасе выкупил свой старый книжный магазин, который продал три года назад.
Мэй листала страницу за страницей, и внутри росло странное чувство. Не тревога. Не страх. Что-то другое.
Она не могла подобрать слово.
Потом поняла.
Надежда.
Она чувствовала надежду.
---
#### 16:45.
Звонок от Ханя выдернул её из транса.
— Доктор Мэй, я организовал встречу. Завтра в 10:00. Клиника «Стеклянный бамбук». Линь будет там. Вы сможете поговорить.
— Он согласился?
— У него нет выбора. Он в изоляторе. Мы предоставим вам комнату, полную конфиденциальность. Никакой записи. Никаких наблюдателей. Просто разговор.
Мэй помолчала.
— А если я не смогу его убедить?
— Тогда мы будем действовать по протоколу. Вы понимаете.
Она понимала. По протоколу — значит передать дело в «другую юрисдикцию». Значит — Линя сотрут. Не только из системы, но и из жизни.
— Я поговорю с ним, — сказала Мэй.
— Хорошо. Доклад жду после встречи.
Связь прервалась.
Мэй сидела в полумраке архива, окружённая гулом серверов, и смотрела на экран. Там всё ещё был открыт профиль мужчины из Шэньчжэня. Художник, ставший менеджером, снова ставший художником.
Она нажала «сохранить» и вышла из системы.
---
#### 7.
Вечером Мэй вернулась домой.
Квартира встретила её тишиной и идеальным порядком. Синь сидела в гостиной, смотрела телевизор. На экране шло какое-то ток-шоу — люди спорили, смеялись, плакали.
— Привет, мам, — сказала Синь, не отрываясь от экрана. Голос ровный, без эмоций.
— Привет. Как голова?
— Прошла. Я выпила таблетку.
Мэй села рядом, посмотрела на дочь. Красивая. Спокойная. Идеальная.
— Ты что-то хотела посмотреть? — спросила Мэй, кивая на телевизор.
— Не знаю. Просто шум.
— Просто шум?
— Да. Чтобы не было тихо.
Мэй вдруг поняла, что Синь боится тишины. Боится остаться наедине с собой. Потому что в тишине может появиться что-то, с чем она не знает, как справляться.
Мысли. Чувства. Жизнь.
— Синь, — осторожно начала Мэй. — Ты помнишь, что было до терапии?
Дочь посмотрела на неё. В глазах — пустота.
— Не очень. Было плохо. Я не хочу вспоминать.
— А сейчас? Сейчас хорошо?
— Сейчас нормально.
Нормально. Самое страшное слово в словаре. Нормально — значит никак. Нормально — значит не больно, но и не радостно. Нормально — значит существовать, а не жить.
Мэй обняла дочь. Синь позволила, но не ответила. Тело было тёплым, но чужим.
— Я люблю тебя, — сказала Мэй.
— Я знаю, мам.
Идеальный ответ. Без лишнего.
Мэй закрыла глаза и вдруг поняла, что плачет. Беззвучно, чтобы дочь не заметила.
Она плакала о том, что сделала с собственным ребёнком. О том, что спасла её от боли, но убила в ней что-то более важное.
Она плакала о Линь, который пытался вернуть миру эту боль. И о себе, которая помогала её отнимать.
---
#### 8.
Ночью Мэй не спала.
Она лежала в темноте и смотрела в потолок. Перед глазами проносились лица. Линь — молодой, горящий, верящий. Синь — пустая, спокойная, мёртвая внутри. Тысячи пациентов, которых она «спасла», стерев их личности.
В 3:15 она встала, подошла к компьютеру, включила.
В личном кабинете, скрытом от корпоративной сети, у неё хранились старые файлы. Фотографии, письма, видео. Всё, что осталось от жизни до «Нэп-Синь».
Она открыла папку с дочерью.
Синь в пять лет — рисует пальцами, перепачканная краской, смеётся. Синь в семь — танцует под музыку, закрыв глаза, полностью растворившись в ритме. Синь в двенадцать — пишет стихи, забавные, нелепые, искренние.
Мэй смотрела и не узнавала эту девочку.
Куда она делась? Кого она вырастила? Кто эта спокойная, правильная, мёртвая девушка в соседней комнате?
Она закрыла папку и открыла другую.
Линь.
Фотографии с корпоративов, с конференций, с неформальных встреч. Вот он спорит с кем-то, размахивая руками. Вот смеётся над шуткой. Вот сидит за компьютером, уставившись в код, с безумным блеском в глазах.
Последнее видео — запись с его защиты диплома. Линь стоит у доски, объясняет свою концепцию «эмоциональной осознанности».
— Мы слишком боимся боли, — говорит он в камеру. — Мы готовы отдать всё, что угодно, лишь бы не чувствовать её. Но боль — это не враг. Это сигнал. Это свидетельство того, что мы живы. Отключая боль, мы отключаем жизнь.
Мэй смотрела видео и плакала.
Она тогда аплодировала ему. Считала, что воспитала гения.
Теперь она понимала, что воспитала пророка. А пророков, как известно, либо сжигают, либо распинают.
---
#### 9.
В 5:47 утра, ровно в то же время, что и всегда, Мэй открыла глаза.
Тело не обманешь. Оно знало расписание.
Она встала, умылась, оделась. Выпила кофе — ровно одну чашку, без сахара. Посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, под глазами круги. Никакой ботокс не спрячет бессонную ночь.
— Мам? — голос Синь из коридора. — Ты уже встала?
— Да, милая.
Синь зашла на кухню. На ней была школьная форма — аккуратная, выглаженная, идеальная. Волосы расчёсаны, лента повязана ровно.
— Ты плохо спала? — спросила дочь, глядя на неё.
— Немного. Думала о работе.
— А.
Синь села за стол, взяла яблоко, откусила. Жевала аккуратно, беззвучно, глядя в одну точку.
Мэй смотрела на неё и вдруг сказала то, чего никогда не говорила:
— Синь, ты счастлива?
Дочь подняла глаза. В них мелькнуло что-то — на секунду, почти незаметно. Удивление? Страх? Растерянность?
— Счастлива? — переспросила она. — Я... не знаю. А что такое счастье?
Мэй не нашлась, что ответить.
— Это когда чувствуешь, что живёшь, — сказала она наконец. — По-настоящему.
Синь помолчала. Потом пожала плечами.
— Наверное, я не знаю, что это.
Она доела яблоко, вымыла руки, взяла рюкзак.
— Я пошла. Пока, мам.
— Пока, дочка.
Дверь закрылась. Мэй осталась одна.
Она сидела за столом и смотрела в пустоту.
Через час ей ехать в клинику «Стеклянный бамбук». Через час она увидит Линя.
И она до сих пор не знала, что ему скажет.
---
#### 10.
Клиника «Стеклянный бамбук» находилась в часе езды от Пекина, в искусственном лесопарке, созданном специально для реабилитационных центров. Белые корпуса, утопающие в зелени, дорожки для прогулок, пруды с карпами. Всё, чтобы пациенты чувствовали себя спокойно и безопасно.
Мэй прошла через контрольно-пропускной пункт, предъявила документы. Охрана сверила её лицо с базой данных, кивнула, пропустила.
Она шла по длинному коридору, и каждый шаг отдавался эхом. Стекло, бетон, свет. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы отвлекать или беспокоить.
Комната для свиданий находилась в конце коридора. Маленькая, светлая, с двумя креслами и столом между ними. Стены — того самого успокаивающего зелёного цвета. Окно выходило в сад — бамбук, камни, вода.
Линь уже ждал.
Он сидел в кресле, расслабленно откинувшись, будто пришёл на дружескую встречу, а не на допрос. Осунувшийся, небритый, под глазами тени. Но глаза горели — тем самым огнём, который Мэй помнила много лет.
— Здравствуй, учитель, — сказал он, когда она вошла.
Мэй села напротив. Разделял их только тонкий стол и пропасть в пятнадцать лет общей истории.
— Здравствуй, Линь.
Они смотрели друг на друга. Тишина заполняла комнату, густая, как мёд.
— Ты выглядишь ужасно, — сказала наконец Мэй.
Линь усмехнулся.
— Я чувствую себя прекрасно. Впервые за долгое время.
— В изоляторе?
— Не важно где. Важно — кто. Я снова стал собой. Ты даже не представляешь, какое это облегчение — перестать притворяться.
— Ты всегда был собой. Ты просто... перестал слушаться.
— Я перестал слушаться, когда понял, что слушаться — значит предавать.
Мэй промолчала. Она знала, о чём он. О предательстве пациентов. О предательстве их личностей. О предательстве всего, чему она его учила.
— Ты понимаешь, что сделал? — спросила она тихо. — Ты нарушил десятки протоколов. Ты использовал пациентов как полигон. Если бы это было обычное лекарство, тебя бы судили за преступную халатность.
— Если бы это было обычное лекарство, у него был бы листок-вкладыш с перечнем побочных эффектов, — парировал Линь. — Где наш листок, учитель? Где написано мелким шрифтом: «Внимание: препарат может вызывать потерю индивидуальности, творческих способностей и способности к сопротивлению несправедливости»?
Мэй молчала. Возразить было нечего.
— Я не отрицаю, что «Нэп-Синь» помогает, — продолжил Линь тише. — Она спасает от суицида, от паники, от одиночества. Но цена... цена оказалась выше, чем мы предполагали. Мы лечили симптомы, уничтожая личность. Я просто добавил в эту терапию предупреждение. Сигнал. Возможность для пациента сказать: «Стоп, это слишком высокая цена, я выбираю свою боль».
— Ты романтизируешь страдание, Линь. Ты никогда не видел настоящей, разрушительной депрессии. Моя дочь...
— Я помню твою дочь. Я помню, как ты плакала, когда она впервые улыбнулась после терапии. Я не хочу отнимать эту улыбку. Я хочу, чтобы она была её улыбкой, а не продуктом алгоритма.
Мэй смотрела на него и видела не преступника, не террориста, не диверсанта. Она видела мальчика, которого учила. Который вырос и стал лучше неё.
— Меня прислали поговорить с тобой, — сказала она наконец. — Хань дал добро. Один на один, без записи, без свидетелей. Он хочет, чтобы я тебя вернула.
— Вернула? Или убедила сдать код?
— И то, и другое. Он видит, что патч работает. Что он даёт результаты, которых мы не добились за годы разработки. Он хочет его... адаптировать.
Линь рассмеялся. Коротко, горько.
— Адаптировать. Красивое слово. Означает — выхолостить, сделать безопасным, превратить в ещё один инструмент контроля. Нет, учитель. Я не отдам им код.
— Тогда они сотрут тебя.
— Пусть попробуют.
Мэй смотрела на него и чувствовала гордость. И ужас. И любовь.
— У тебя есть 48 часов, — сказала она тихо. — Предоставить полную документацию патча. Исходный код, алгоритмы тестирования, данные по побочным эффектам. Если откажешься, твоё дело передадут в другую юрисдикцию. Не спрашивай, в какую.
Линь внимательно посмотрел на неё.
— Ты даёшь мне 48 часов, чтобы сбежать?
— Я даю тебе 48 часов, чтобы подумать. А дальше... дальше решай сам.
Он понял. Она не пыталась его переубедить. Она пыталась сохранить ему жизнь.
— Спасибо, — сказал он просто.
— Не благодари. Я всё ещё считаю, что ты ошибаешься. Но я не хочу, чтобы за эту ошибку тебя стёрли.
Они сидели в тишине, разделённые столом и объединённые прошлым.
За окном ветер гнул бамбук, но тот не ломался.
---
#### 11.
Когда Мэй вышла из клиники, на улице уже темнело.
Она села в машину, включила зажигание, но не тронулась с места. Сидела, сжимая руль, и смотрела в одну точку.
В голове крутились слова Линя.
«Я хочу, чтобы она была её улыбкой, а не продуктом алгоритма».
Она достала телефон, набрала номер дочери.
— Мам? — голос Синь удивлённый. — Ты чего?
— Ничего. Просто хотела услышать тебя.
— А. Ну, я дома. Уроки делаю.
— Синь... ты помнишь, как рисовала пальцами? Когда маленькая была?
Пауза. Длинная, тяжёлая.
— Нет, — сказала Синь. — Не помню.
— А стихи? Ты писала стихи.
— Мам, ты о чём? Я никогда не писала стихи.
Мэй закрыла глаза.
— Прости. Я перепутала.
— Ничего. Ты скоро будешь?
— Скоро. Я люблю тебя.
— И я тебя. Пока.
Связь прервалась.
Мэй сидела в машине и плакала.
Она плакала о дочери, которая не помнит своего детства. О Линь, который рискует жизнью ради права людей на боль. О себе, которая восемь лет помогала стирать воспоминания.
Она плакала о мире, где тишина стала нормой, а боль — преступлением.
И о том, что, возможно, Линь прав.
Возможно, единственный способ вернуть жизнь — вернуть страдание.
---
#### 12.
Ночью Мэй написала заявление об увольнении.
Оно лежало в черновиках, неотправленное. Она знала, что не сможет его отправить. Не сейчас. Слишком многое поставлено на карту. Слишком многие зависят от неё.
Но она знала и другое.
Она больше не будет делать вид.
Она больше не будет закрывать глаза.
Линь дал ей 48 часов. За это время она должна решить, на чьей она стороне.
На стороне системы, которая спасла её дочь от боли, но убила в ней душу?
Или на стороне мальчика, который хочет вернуть миру право чувствовать, даже если это значит чувствовать боль?
Мэй закрыла ноутбук и подошла к окну.
За окном спал Пекин. Миллионы огней, миллионы людей, миллионы жизней, аккуратно упакованных в коробки многоэтажек.
Где-то там, в Шэньчжэне, художник по имени Ци Ян рисовал портрет своей мёртвой матери, не зная, что рисует.
Где-то в Сан-Паулу официант впервые за пять лет нагрубил посетителю и почувствовал облегчение.
Где-то в Берлине девушка нашла старый блокнот со стихами и начала писать снова.
А где-то над Тихим океаном летел спутник, транслируя в пустоту симфонию Бетховена, смешанную с криками чаек.
Мир просыпался.
И Мэй должна была решить, будет ли она будить свою дочь.
---
#### 13.
На следующее утро, в 7:30, Мэй вошла в свой кабинет.
На столе лежала распечатка — данные по аномалии B7 за последние сутки.
Индекс вырос до 1.4%.
Она смотрела на график и улыбалась.
Потом открыла терминал и начала искать информацию о Ци Яне из Шэньчжэня. О том самом художнике, который перестал рисовать и снова начал.
Его профиль был помечен как «наблюдаемый». Система отслеживала его поведение как потенциально опасное.
Мэй посмотрела на его рисунки, выложенные в сеть. На портрет старой женщины с печальными глазами.
Она узнала это лицо. Мать. Которая умерла, пока сын лежал в депрессии.
И вдруг поняла, что должна сделать.
Она открыла защищённый канал связи и набрала сообщение:
«Ци Ян, меня зовут Мэй Лин. Я доктор, работаю в „Нэп-Синь“. Я знаю, что с вами происходит. Вы не один. Если хотите поговорить — я здесь».
Она отправила сообщение и закрыла окно.
Потом открыла черновик заявления об увольнении и нажала «удалить».
Она не уйдёт. Она останется. И будет делать то, что должна.
Изнутри.
---
*Конец главы 2*