- Кто звонил? - спросила Наташа заходя в комнату с кружкой горячего чая.
- Мама, - тихо ответил Борис. - Наташ, мне нужно кое-что тебе сказать.
- Дорогой, я тебя внимательно слушаю, - молодая женщина присела в кресло.
- Мама настаивает, чтобы ты продала квартиру, которая досталась тебе от бабушки, - произнёс Борис и замолчал, ожидая реакцию жены.
- Значит, Лариса Александровна прям настаивает.
- Ну да, нам нужно сделать ремонт на даче, чтобы мы смогли там летом отдыхать.
Наталья медленно поставила кружку на журнальный столик. Фарфор звякнул о стекло с каким-то особенно резким, неприятным звуком, повисшим в наступившей тишине.
— Значит настаивает, — повторила она, выделяя слово «настаивает» так, будто пробовала его на вкус и оно оказалось протухшим. — И на чем же конкретно она настаивает? На том, чтобы я продала единственную память о бабушке? Чтобы у меня за душой ничего своего не осталось, кроме твоей жилплощади, где я прописана на птичьих правах?
— Наташ, ну зачем ты так... — Боря поморщился, потирая переносицу. Жест был заученный, спасительный — когда нужно было спрятать глаза. — Никто тебя на улицу не выгоняет. Мама просто считает, что это разумное вложение. Дача-то разваливается, крыша течет, веранду перекосило. А там участок хороший, воздух. Детей бы туда возили... когда появятся.
— Ах, детей? — Наташа встала. Спокойно, почти лениво, но в этом спокойствии было больше угрозы, чем в истерике. — То есть квартиру моей бабушки, которая прошла войну, голод и перестройку, мы сейчас спустим на евроремонт в летнем домике твоей мамы? А когда твоя мама, не дай бог, решит, что мы неправильно воспитываем этих гипотетических детей, она нас с этой дачи поганой метлой погонит. И куда я пойду, Боря? В бабушкину квартиру? Ах да, её же уже не будет! Потому что я, дура, продала её, чтобы Ларисе Александровне было удобнее шашлыки жарить.
— Ну хватит! — Борис дернулся, как от удара током. — Ты выставляешь мою мать каким-то монстром! Она хочет как лучше! Для семьи!
— Для какой семьи, Борь? Для нашей с тобой? Или для вас с ней? — голос Наташи дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, скрестив руки на груди. — Я не буду продавать квартиру. Это не обсуждается. Точка.
— Наташ...
— Я сказала: не буду. Иди и скажи это своей маме. Своим голосом. Без «Наташа подумает» и «мы еще не решили». Скажи четко: Наталья против.
Борис тяжело вздохнул, взял телефон и вышел на балкон. Наташа осталась стоять посреди комнаты, глядя на закрытую стеклянную дверь. Она видела, как муж жестикулирует, как ходит по крошечному балкону взад-вперед, как трет затылок. Губ не было видно, но Наташа знала наизусть весь этот спектакль: сначала оправдания («Она уперлась, мам, я не могу на нее давить»), потом пауза и вздохи под шквалом упреков с той стороны, и, наконец, финал — усталое согласие с тем, что мама приедет «разобраться сама».
Балконная дверь хлопнула. Боря вернулся в комнату с лицом побитой собаки.
— Она едет, — глухо сказал он, глядя в пол. — Я не смог ее остановить. Она сказала, что мы дети и не понимаем своей выгоды.
Наташа горько усмехнулась и снова взяла кружку с уже остывшим чаем.
— Ну конечно. Куда ж без тяжелой артиллерии.
Ждать пришлось недолго. Лариса Александровна жила в соседнем районе, и, видимо, такси поймала еще во время разговора с сыном. Через пятнадцать минут в дверь позвонили. Не коротко, вежливо, а длинно, настойчиво, с нажимом — так звонят либо судебные приставы, либо свекрови, считающие себя главными акционерами в семейном предприятии «Сын».
Наташа даже не дернулась. Открывать пошла на ватных ногах. Щелкнул замок, и в прихожую, словно тайфун в дорогом пальто, влетела Лариса Александровна. Даже не разуваясь, не здороваясь, она прошествовала мимо невестки, оставляя на паркете мокрые следы от уличной слякоти.
— Та-а-ак, — протянула она, стягивая перчатки с холеным стуком. — И что это за демарш, Наталья? Борис, ты что, вообще не мужчина в доме? Объясни своей жене, что такое семейный бюджет.
— Лариса Александровна, — Наташа закрыла входную дверь и обернулась, стараясь держать спину прямой, как бабушка учила. — Борис вам, видимо, неясно объяснил. Я не продаю квартиру. Это мое наследство. Личное. Не совместно нажитое.
— Личное? — Лариса Александровна фыркнула, проходя в гостиную и критически оглядывая немытое, по ее мнению, окно. — Девочка моя, какое может быть «личное», когда у семьи крыша над головой гниет? Или ты собираешься детей в этой бабушкиной хрущевке растить? Там же ремонта не было со времен царя Гороха! А участок у нас золотой. Соседи уже все застроились, у всех беседки, газон. А мы как бичи. Мне перед людьми стыдно!
— В квартире чисто, уютно, и там жили мои дед и бабушка душа в душу пятьдесят лет, — отчеканила Наташа, чувствуя, как закипает кровь. — А ваша дача... простите, это ваша дача. Если вы хотите там ремонт — делайте ремонт за свой счет. Я свои квадратные метры в Бирюлево на вашу веранду в Малаховке менять не намерена.
Глаза Ларисы Александровны сузились. Она медленно сняла пальто, которое Боря, суетясь, принял у нее из рук.
— Боря, выйди, — приказала свекровь голосом, не терпящим возражений. — Мне нужно поговорить с твоей... благоверной по-женски.
Боря метнул взгляд на жену. В его глазах была мольба: «Пожалуйста, ну согласись, ну ради меня». Но Наташа смотрела только на свекровь.
— Боря останется, — твердо сказала Наташа. — Это наш дом. Здесь нет секретов.
— Ах, нет секретов? — Лариса Александровна скривила ярко-розовые от помады губы. — Тогда слушай, мать, сюда. Я этого просто так не оставлю. Ты вцепилась в эту развалюху, как собака на сене. Думаешь, я не знаю, зачем тебе отдельная жилплощадь? Чтобы потом Бореньку выставить, когда надоест на шее сидеть? Или ты уже любовника там пригрела, пока я сыну лучшей жизни желаю?
Это было ударом ниже пояса. Наташа побелела.
— Вон, — тихо сказала она.
— Что? — не поняла свекровь.
— Вон из квартиры! — голос Наташи сорвался на крик, в котором звенели слезы и бабушкина закалка. — Вы сейчас оскорбили не только меня, но и память моей семьи! Вы, Лариса Александровна, привыкли вертеть Борей, но я вам не продавщица в вашем гастрономе! Я свою квартиру продавать не буду. Хоть озолотите. Хоть из дома выгоните. Хотите дачу — берите кредит, продавайте свою норковую шубу, но к наследству моего рода вы больше не прикоснетесь!
Она схватила пальто свекрови и швырнула его к двери.
Боря стоял столбом, не в силах вымолвить ни слова. Лариса Александровна, побагровев, схватила свою сумочку и пальто.
— Боря! — взвизгнула она. — Ты слышал?! Она выгоняет твою мать! Выбирай, сынок: или эта... эта квартирная барыня, или мать, которая тебя родила и воспитала!
— Не смейте ставить его перед таким выбором, — Наташа открыла входную дверь настежь. — Вы уйдете сейчас. Сами. И подумайте на досуге, почему ваш взрослый сын боится сказать вам слово поперек, а я — нет. Потому что мне нечего у вас просить.
Лариса Александровна вылетела на лестничную клетку, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась штукатурка.
В квартире воцарилась звенящая тишина. Слышно было только, как в ванной капает вода из крана.
Боря опустился на пуфик в прихожей и обхватил голову руками.
— Что ты наделала... — прошептал он. — Она же теперь мне жизни не даст. Она же меня съест.
Наташа подошла, села рядом с ним на корточки и заставила посмотреть ей в глаза. В ее взгляде больше не было злости — только усталая, взрослая печаль.
— Боря, она тебя уже съела. Давно. Только ты этого не замечаешь, потому что тебя с детства приучили думать, что жить переваренным в ее желудке — это нормально. Я люблю тебя, дурака. Но продавать свою свободу за дачную беседку я не стану. Хватит. И точка.