А мне потихоньку начинает нравиться: Нас вбросили в эту дыру

А мне потихоньку начинает нравиться: Нас вбросили в эту дыру. Бабкосело. Всего лишь очередная метка на карте планшета, крестик, который надо вычеркнуть. В эфире — позывной «Х-1». Мертвый звук.

Я обычный поствоенный воин. Тот, кто идёт по пути идеализации нового порядка, так сказать, несёт правду в массы, которые не то чтобы этой правды не хотели, но, как любой организм, пытаются отторгнуть то хорошее, что мы им принесли. Мало им, блядь, дорог, они хотят какой-то другой, эфемерный мир, который им на самом-то деле никто и не давал. Лишь другая пропаганда, которая обещала-обещала-обещала. Однако сейчас, держа в руках чужой детский рисунок с каким-то непонятным холмом и кривым деревом с… огромной нарисованной грушей. Мои размышления резко обрывает комбат, рявкнув: «Чё залип?».

Комбат, с ним отдельная история. Личность. Не то чтобы интересная — он просто есть, как стена, как закон. С нами, малолетками, никогда церемоний не строил. Прошёл через такое пекло, про которое мы только в учебках читали. Война тогда была... другая. Не то что сейчас. Сейчас мы не воюем. Мы подчищаем. Я тогда пацан был, рано мне, думал — героем буду. А сейчас он нам, собрав кучкой, сказал просто, без эмоций, как констатацию факта: «Здесь всё говно. Ихнее. Дышать им нельзя». И ткнул пальцем в карту, прямо перед моим лицом, в ту самую точку.

«Этот ваш «холм дида» — для нас высотка. С неё по нам стреляли вчера. «Кривая груша» — не для яблок, а для укрытия. Из-за неё гранатомёт бил и пулемётчик кошмарил. Не ну за какой ещё суицид 12 миллионов дают?» — резко оборвал он сам себя и замолчал, уставившись куда-то в конец ещё живой деревни. Взгляд пустой, уставший, знающий.

И вот тут, братва, я его понял. Не то чтобы оправдал. Нет. Однако.

Сказка у нас, знаешь, какая? В некотором царстве, в некотором государстве жил-был офицер. Не рыцарь светлого образа — так, сумеречный джентльмен. И каждый день ему в сапоги насыпали битого стекла. Каждую ночь подсовывали под подушку донос на самого себя. А по утрам заставляли улыбаться карте, где его родной хутор значился как «санитарная зона». И он терпел. А потом однажды взял — и выпал из этой сказки. Не через дверь, не через окно, а через маленькую такую чёрную лазейку, которую сам для себя и прочертил.

Поговаривают, что его турнули из прошлого места именно за подобные высказывания. Однако мужик заслуженный, не дали сгнить на периферии этого мира.

Вышиванка в сундуке — это не память, братва. Это — знак. Как флаг чужой. Их память — это не история, это гнойник. Он зреет, травит всё вокруг, и если его не резать, сожрёт всё. Война вроде бы закончилась, чёрт её знает когда, а работы нам хватает. Странные они. Не за Родину воевали, за пепелище. За тень от своего покосившегося забора. За запах гнили от яблонь, которые сами же и сожгли, чтобы нам не достались. За призраки.

Наша задача — прижечь. Мы не солдаты, мы паяльники. И наша работа — не драться, а прожигать дыры в реальности, чтобы старую, гнилую картинку заменить на новую. На чистую, добрую, красивую, честную.

Вот и тот джентльмен, про которого комбат обронил — он, считай, сам себя прижёг. Только не рану, а корень. Система, брат, никогда сама себя не сожрёт. Это закон поганого леса: волк кости свои не гложет. И кто бы ты ни был, кому бы ни жаловался — в ответ услышишь только эхо собственного голоса, пережёванное уставом. Он, офицер тот, понимал, что внутреннее разбирательство все его наговоры на командиров упакует в папку «деструктив». И подпишет: «псих. списан». Потому что ни одна башня не позволит себе треснуть. Никогда.

День первый. Тишина.

Три дня назад на это место спустили «Легенду». По рациям, что у них ещё остались, по нашим вещателям на броне — крутили сказку. Про квартиры в новых домах. Про переезд в город, на хорошие улицы. Красиво рассказывали, по бумажке. Обещали, как всегда. Что проверить нельзя, но очень хочется верить.