Тоня долго сомневалась, стоит ли выходить замуж второй раз. Ей было уже 50, и мысль о новой семейной жизни пугала. С первым мужем Антонина развелась 7 лет назад, и в целом ее не пугало одиночество.
Она привыкла к самостоятельности: сама решала, что приготовить на ужин, когда ложиться спать, какие шоу смотреть, могла спонтанно поехать на выходные к сестре или провести вечер в одиночестве с бокальчиком вина и любовным романом.
Но иногда, гуляя в парке, она все же посматривала на одну очень красивую пожилую семейную пару, где во взгляде супругов была видна такая большая любовь, что невольно хотелось вот также в старости ходить под ручку. Да и дочь постоянно намекала на то, что у матери еще совсем молодой возраст.
— У тебя вся жизнь впереди! Представь: на море поехать, и не одна! В оперу сходить, и не с тетей Машей, а с импозантным мужчиной! Да и вообще, влюбиться бы тебе, мам! Так хочется в твоих глазах увидеть блеск!
Подруги и коллеги тоже не давали ей покоя. Сватая своих «бесхозных» мужчин. Одним из таких стал Геннадий — вдовец, 62 лет. Он был двоюродным братом коллеги Тони, Марины.
— Тоня, в твоём возрасте так сложно кого‑то найти! — убеждала её Марина. — Гена — неплохой вариант: зарабатывает, не пьёт, да ещё и с чувством юмора. Цепляйся за него, пока не уплыл!
— Да и что тебе одной коротать век? — поддакивала Света, заглядывая к ней в кабинет во время обеденного перерыва. — Хоть будет кто‑то рядом, кто позаботится. Вон Наташа в 65 замуж вышла! И что?
— Что?
— Счастлива!
Тоня вздыхала, глядя в окно. Геннадий был вполне приятным мужчиной, который всячески старался демонстрировать интерес. Приезжал за ней на работу, дарил цветы. А на день рождения даже подарил кофеварку. Тоня же пока держала дистанцию, но в глубине души ей хотелось верить, что на этот раз всё сложится иначе. После неудачного первого брака она долго приходила в себя, училась жить одна, ценить свою свободу.
— Антонина Алексеевна, мы с вами взрослые люди. Пора бы уже, наверное, определиться, — сказал Геннадий, в очередной раз напрашиваясь на чай.
После долгих раздумий и под натиском подруг Тоня согласилась на уговоры Гены. И… в принципе он оказался не так уж и плох, как могло бы быть. Утром он даже состряпал какой-то завтрак — сварил кофе и открыл пачку печенья. Тоня рассмеялась, но подумала, что он очень мил. Приготовила жареную картошку, которую Гена нахваливал так, как не хвалил бы ни один мишленовский ресторан.
То ли картошка была с приворотом, то ли Гена и правда влюбился, но с той поры мужчина буквально ежедневно упрашивал Тоню переехать к нему.
— Геннадий Иванович, мы с вами взрослые люди, и оба понимаем… — начала Тоня, но Гена ее опередил,
— Выходите за меня, Антонина Алексеевна. Я все продумал. Вы не пожалеете.
— Давайте мы не будем торопиться, Геннадий Иванович. Надо посмотреть, как мы с вами уживемся в быту…
Первые три месяца совместной жизни действительно казались ей чем‑то вроде «примерки» семейного счастья. Гена был внимателен, шутил, что даст фору молодым, водил Тоню на прогулки, покупал цветы. Они сидели на лавочке у пруда, смеялись, строили планы на будущее лето.
— Вот увидишь, Тонечка, мы с тобой ещё мир объедем! — воодушевлённо говорил Гена. — В следующем году на море махнём, а через пару лет, бог даст, — в Париж! Эйфелеву башню тебе покажу! Эх, романтика!
Тоня улыбалась, ей было приятно, что есть с кем поделиться радостями и тревогами. Она ловила себя на мысли, что, возможно, подруги были правы: не так уж страшно начинать всё сначала.
Но чем ближе дело было к свадьбе, тем очевиднее Гена начал меняться. Сначала это были мелочи, которые Тоня старалась не замечать. В туалете стало грязно, раковина была вся «оплеванная», а зубную пасту Гена словно специально забывал закрыть, и та быстро засыхала, раздражая Тоню, да и про существование ершика Гена стабильно забывал.
Более того, заботу о своем коте, Гена также мимоходом спихнул на Тоню. Знал, что она не оставит хвостатого без еды и с грязным лотком.
Потом он и вовсе перестал покупать корм для своего кота, зная, что Тоня обязательно позаботится и купит все, что надо: и капельки в уши, и салфетки для глаз, и сухой корм по акции.
Под заботливым крылом Тони Гена вскоре и вовсе обленился: отказывался идти в театр, на выставки, даже в кафе. Ни о какой поездке дальше собственного огорода и речи быть не могло, какой уж там Париж?
— Зачем куда‑то идти? — ворчал он, развалившись на диване с пультом от телевизора. — Дома и так хорошо. Да и денег на ветер бросать не хочется. Лучше я тут полежу, футбол посмотрю.
— Может, хоть кофе пойдем выпьем?
— У тебя есть кофеварка? Вот и пей!
«Кофеварка твоя — фуфло», — думала Тоня, но не решалась говорить Гене о том, что его подарок на ее день рождения ее разочаровал. Гена очевидно сэкономил, купив самую дешевую технику, которая занимала половину кухни. И смысла нет, и выкинуть жалко.
Тоне было обидно, но она уговаривала себя: «Ну что ж, люди привыкают друг к другу, надо время. Главное — он добрый, не пьет, не курит».
В один из осенних вечеров Тоня все-таки вытащила сожителя на прогулку. Они о чем-то болтали и ели мороженое. В такие моменты Тоня не жалела, что согласилась на сожительство, вроде вместе веселее…
— Тонечка! Я, кажется, умираю! Мороженое было лишним! У меня, видимо, ангина! — лежа на диване следующим утром, причитал Гена. Заботливая жена не на шутку испугалась, вызвала скорую. Врач, осмотрев пациента, не сдержал улыбки.
— У него 37. Он здоров как бык.
— А чем его лечить?
— Наверное, повышенным вниманием. Ну и Витамин С давайте.
И Тоня, привыкшая заботиться, окружила его ещё большей заботой. Она варила куриный бульон, протирала малину с сахаром и кормила его с ложечки, массировала ноги, укрывала потеплее. А Гена, вместо благодарности, капризничал:
— Подушка жёсткая! Дай другую!
— Слишком жарко! Душно, открыть окно!
— Холодно! Застудить меня решила? Укрой ещё одним одеялом!
Тоня носилась с Геной как с хрустальной вазой. В ответ получая лишь упреки и капризы. Лежа на неудобном матрасе, она вспоминала, как раньше могла спокойно выспаться — а теперь Гена храпел так, что стены дрожали, и она часами лежала без сна, считая минуты до рассвета. Думала она и о том, как раньше у неё дома было чисто и уютно — а теперь он разбрасывал вещи, пачкал всё вокруг и даже не замечал этого. Скучала она и по тому, что раньше была сама себе хозяйка — а теперь на её плечах оказался и этот взрослый мужчина, которого нужно было кормить, убирать за ним, угадывать его желания, и его кот.© Стелла Кьярри
Но утром Тоня все равно вставала и бежала на кухню, чтобы готовить завтрак, делала свежевыжатый сок для Гены, бегала в магазин, чтобы порадовать мужчину деликатесами. А он все ворчал и ворчал, превратившись в старого брюзгу.
Неудивительно, что однажды утром Тоня почувствовала, что и сама заболела. Температура поднялась до 40 градусов, голова раскалывалась, тело ломило так, что каждое движение давалось с трудом. Она едва добралась до дивана в гостиной — Гена выгнал её из спальни, заявив, что ему мешает её кашель.
— Ген, — позвала она, — надо бы в аптеку сходить. Ты все лекарства выпил, у меня ничего нет.
— Не все. Там ещё что‑то осталось! — отмахнулся он.
— Принеси, пожалуйста, я гляну.
Спустя минут 20 Гена принес Тоне пачку активированного угля.
— Вот. Пей.
— Но это от живота, а мне нужно от температуры…
— Ну так и быть, схожу, — вздохнул Гена с таким видом, будто делал величайшее одолжение.
Дожидаться его пришлось еще 3 часа! Оказалось, Гена встретил приятеля и зашёл с ним в бар. Когда Гена вернулся, Тоня уже успела поспать. А он, будто ничего не произошло, заявил:
— Тонь, у кота корм кончился. Купи завтра, ладно? И ещё, кстати, носки где мои серые? Я их не могу найти.
Тоня не ответила. Ночью, когда у неё подскочило давление, она позвала Гену, но он не спешил просыпаться. Она лежала, глядя в потолок, и думала о том, как всё изменилось. Теперь её жизнь превратилась в бесконечную череду обязанностей: накормить, убрать, угодить, вытерпеть. А взамен? Взамен ничего.
На следующий день, кое‑как поднявшись с дивана, Тоня сварила лёгкий бульон — себе, чтобы хоть как‑то прийти в себя. Она налила его в тарелку, села за стол и только собралась приступить к еде, как в кухню вошёл Гена.
Не поинтересовавшись, как Тоня себя чувствует, он налил себе бульона, зачерпнул ложкой и, сделав глоток, скривился:
— Тонь! А чего так невкусно‑то? Специи забыла добавить? Ну не бульон, а вода! Ты что, готовить разучилась? — сожитель обвинил женщину в бесхозяйственности.
Терпение у Тони лопнуло. Она встала, подошла к кухонному ящику, взяла пачку красного перца и, не говоря ни слова, высыпала содержимое в тарелку мужчины, и, развернувшись, пошла в гостиную.
— Тонь? Ты чего? Что мне теперь есть‑то? Больше нету бульона! — опешил Гена.
— А что хочешь, то и ешь, — ответила Тоня. — Я тебя обслуживать больше не буду.
Поев и почувствовав, что силы понемногу возвращаются, она быстро собрала часть вещей. Вызвала такси, пока Гена растерянно разглядывал свою огненно‑красную тарелку.
— Ты куда? — наконец очнулся он.
— Домой, — сказала Тоня, глядя ему в глаза.
— А мы с котом?
— Как нибудь сами. Оставшиеся вещи позже заберу. Удачи тебе, Гена. Свадьба наша отменяется.
Она вышла из квартиры и почувствовала, как с плеч свалилась огромная тяжесть.
Говорят, дома и стены лечат. А обслуживать и баловать человека, который даже стакан воды не принесёт, — значит не уважать себя. И лучше в 50 жить полноценной самостоятельной жизнью, чем посадить на шею взрослого, но инфантильного мужика, просто потому что другие считают, что так надо. Так вот: так не надо! Теперь она это точно знала.
