К завершению активных боевых действий Ливановка представляла собой удручающую картину:
· из 250 дворов 15 стояли пустыми;
· поголовье скота сократилось втрое;
· посевные площади уменьшились на 60 %;
· амбары зияли дырами — не изъятое реквизицией сгнило без присмотра.
Однако селяне находили силы для выживания:
· делились последним с соседями;
· восстанавливали инвентарь из обломков;
· сеяли, даже если зерна хватало лишь на четверть поля;
· хоронили павших и устанавливали кресты у дороги.
К концу первого десятилетия XX века Ливановка окрепла:
· крестьянские хозяйства стали устойчивее;
· торговля связала село с городами Урала и Сибири;
· население росло.
29 сентября 1919 года — знаковая дата: Ливановка получила статус волости (самостоятельного сельского округа). Перепись зафиксировала:
· всего жителей — 1 394 человека;
· мужчин — 738;
· женщин — 656.
Это означало: село перестало быть «временным поселением» — оно стало домом.
Спустя годы следы Гражданской войны всё ещё читаются в ландшафте и судьбах:камыши Тумарлы шумят на ветру, храня молчание о спрятавшихся в них;серый камень на кладбище несёт четыре имени;в избах стоят те же столы, за которыми сидели Тимофей и Прокопий;дети, не знающие ужасов войны, интуитивно чувствуют: здесь было больно.
Ливановка выжила, но цена этого выживания запечатлена в каждом молчании, в каждом кресте, в каждом камыше.
К концу 1918 года Ливановка словно затаилась. Перестали звучать перебранки между «хохлацкой» и «кацапской» улицами — некогда извечная рознь утихла, будто её смыло общей бедой. Даже аульные казахи из‑за Тумарлы и Аксакала перестали травить скотом посевы: война уравняла всех.
Разговор у колодца (осень 1918 г.):
— Слышь, Иван, а где твой старший? Всё ещё в камышах сидит?
— Да, с женой и ребятишками. Как казаки пройдут — так и прячутся. А ты своих куда деваешь?
— В погребе. Там и зимуют, поди. Эх, брат… Раньше за слово «хохол» дрались, а теперь вместе хлеб делим.
— Война — она всех умней делает. Кто жив останется — тот и поймёт, что ссориться было глупо.
В ноябре 1919 года Моисей Белоус вернулся из Кустаная с партбилетом. Его встретили настороженно:
— Ты что, Моисей, с красными связался? А если белые вернутся? — спросил старик Архип.
— А если красные останутся? — ответил Белоус. — Надо строить новую жизнь. Кто, если не мы?
На первом собрании в избе старосты записались 16 ливановцев.
Диалог на собрании:
— Почему «Красный фонарь»? — спросил кто‑то из угла.
— Потому что он светит в темноте, — объяснил Белоус. — Мы как этот фонарь: будем освещать путь тем, кто заблудился.
— А кто руководить будет?
— Секретарём — Фотия Нижника. В ревком — Нагорного . Я — координатор коммуны.
— Да у нас в каждом дворе по Моисею! — засмеялись мужики. — Можно Ливановку в Моисеевку переименовать!
1 мая 1920 года коммуна официально заявила о себе. На площади перед старой школой собрались все жители. Белоус поднял красное полотнище:
— Сегодня мы объединяем не только орудия и скот — мы объединяем судьбы. Кто с нами?
Что сделали:
1. Сложили инвентарь — плуги, бороны, косы — в общий сарай.
2. Перевели скот в общее стадо: коровы, быки, овцы.
3. Собрали семена в общий амбар.
4. Организовали столовую — хлеб ели из общего котла.
Разговор в столовой:
— А как делить будем? — спросила молодая баба Марья.
— Поровну. И тем, кто пашет, и тем, кто детей нянчит, — ответил Белоус. — Кто не работает — тот не ест. Но кто работает — получит свою долю.
— А если кто украдёт?
— Украдёт — выгоним. Но сначала дадим шанс исправиться.
Дела пошли на лад. Уже к осени 1920 года в Ливановку потянулись крестьяне из Тавриченки, Антоновки, Адаевки, Бердинки.
Сцена на въезде в село:
— Мы из Адаевки. У нас всё забрали, дома сожгли. Можно к вам? — спросил мужчина с детьми.
— Можно. Но работай. И правила наши соблюдай, — строго ответил Белоус.
— Какие правила?
— Один за всех, все за одного. И никаких «моё» — только «наше».
Проблема: земельные наделы оставались разбросанными — их не объединяли, чтобы не нарушить землеустройство общины.
Чтобы решить вопрос с землёй, Белоус выхлопотал разрешение на переезд части коммуны на Опытное поле близ Львовки. Это были хорошие, плодородные земли, уже тогда принадлежавшие государству.
— Бросаем родные хаты? — вздыхали старухи.
— Не бросаем, а расширяемся, — убеждал Белоус. — Там земля лучше, там будем сеять больше. А сюда будем возвращаться — навещать.
— А если опять придут?
— Тогда будем защищаться. Но сначала — работать.
Во время уборки урожая пришла страшная весть: от Орска движется отряд карателей, уже уничтоживший три коммуны.
Паника в селе:
— Женщин и детей — в камыши у Тобола! — кричал Белоус. — Мужики — берите винтовки, вилы, топоры!
— Нас всего тридцать мужиков, а их — сотня! — дрожал молодой Степан.
— Зато мы на своей земле, — ответил Рудовский. — И за нами правда.
— А если не успеют красноармейцы?
— Значит, будем стоять до конца.
Женщины и дети скрылись в камышах. Мужчины заняли оборону у моста через Тобол. Часы тянулись как вечность.
Когда каратели уже показались на горизонте, с востока раздался орудийный гул — это шли красноармейские отряды из Челябинска.
Реакция селян:
— Наши! — закричал кто‑то.
— Живы! — перекрестилась старуха.
— Теперь пусть эти каратели бегут, — усмехнулся Белоус.
Каратели отступили, но их угроза не прошла бесследно.
На ливановском хуторе «Попова дача» жили в основном казаки, помогавшие белогвардейцам. Узнав о приближении Красной армии, они решили бежать:
— Здесь нам больше нельзя. За нами придут, — сказал старый казак.
— Куда пойдём?
— В Китай. С бандами Дутова.
Семьи собрали узлы, погрузили на телеги и ушли ночью. Через неделю хутор опустел.
Спустя годы:
От Поповой дачи остались лишь валы развалившихся землянок у озера Юсуп‑копа. Ветер шелестел в бурьяне, а местные дети, играя, находили ржавые подковы и обломки глиняной посуды — молчаливые свидетели ушедшей жизни.
К 1922 году село изменилось:
· Коммуна «Красный фонарь» выжила и окрепла;
· население пополнилось переселенцами из других сёл;
· земля была освоена на Опытном поле;
· память о погибших жила в сердцах оставшихся.
Но главное — люди поняли: вместе можно пережить всё. Даже когда кажется, что мир рушится, именно единство становится тем самым «красным фонарём», что освещает путь в темноте.
Лето 1922 года выдалось на редкость щедрым. Подсолнухи в ливановских полях стояли стеной — тяжёлые головки клонились к земле, словно поклоняясь солнцу. Именно там, среди жёлтого моря, Иван Ролик впервые по‑настоящему увидел Елену.
Он шёл проверять мордушке на Тумарле , когда заметил её на косогоре — в ситцевом платье, с платком, сбившимся на плечо. Она собирала шампиньоны после дождя, напевая что‑то себе под нос. Ветер играл с прядями её тёмных волос, выбившихся из‑под платка.
«Сколько раз я её видел? Десять? Двадцать? Всегда мимоходом… А сегодня — будто молния: она не просто девушка из села. Она — как этот подсолнух: тянется к свету, а в сердце — целое солнце».
Он хотел пройти мимо, но ноги сами остановились.
— Помощь нужна? — голос прозвучал грубее, чем хотелось.
Она подняла глаза — и он утонул в их карей глубине, оттенённой золотистым сиянием цветов.
— А вы разве не заняты? — улыбнулась она, вытирая пот со лба.
— Теперь занят, — неожиданно для себя ответил он.
Они стали встречаться у подсолнухов после захода солнца. Поле превращалось в таинственный лес: стебли чернели, головки напоминали маски неведомых существ, а воздух густел от запаха земли и цветущих трав.
Иван сжимал в руках край своей кепки, не зная, куда деть глаза.
— Елена… Я старше тебя на двадцать лет. У меня дети от первого брака, хозяйство, заботы…
Она приложила палец к его губам:
— Тише. Здесь нет ни председателя, ни вдовы, ни старика Ролика. Есть только ты и я.
Он осмелел, взял её руки в свои — они были грубые от работы, но такие нежные.
— Я с утра думаю о встрече. Как мальчишка!
— Значит, и я мальчишка, — засмеялась она, прижимаясь к его плечу. — Потому что я тоже.
Они целовались, прячась за гигантскими листьями, а подсолнухи словно охраняли их тайну, склоняясь над парой, как молчаливые стражи.
Ночами Иван не спал. Вставал, курил у окна, смотрел на луну и терзал себя мыслями:
— Она молодая, ей нужен муж, а не старик. Что я могу дать, кроме морщин и мозолей?
Разговор с другом (за кружкой чая):
— Матвей, скажи прямо: я дурак?
— Влюблённый, — усмехнулся тот. — Но если серьёзно: любовь не спрашивает про возраст. Смотри, чтоб сердце не разорвалось от счастья.
— А если ей будет мало?
— Если любит — хватит. Если нет — и молодость не поможет.
Однажды гроза загнала их в старый стог сена у края поля. Молнии рвали небо, дождь стучал по соломе, а они, дрожащие и смеющиеся, жались друг к другу.
· Её платье прилипло к телу, подчёркивая изгибы, которых он боялся даже представлять.
· Он провёл пальцами по её шее — кожа горела, как нагретая солнцем земля.
· Она расстегнула верхние пуговицы его рубахи, коснулась груди, и он вздрогнул, будто от ожога.
· Их губы встретились — жадно, отчаянно, словно это был последний миг.
· Руки путались в одежде, в волосах, в соломе; дыхание смешивалось с запахом дождя и сухой травы.
· Когда он взял её, она вскрикнула — не от боли, а от внезапного счастья, — и прижала его к себе так сильно, что он почувствовал, как бьётся её сердце.
После они лежали, обнявшись, слушая, как утихает гроза.
— Я никогда не была такой счастливой, — прошептала она.
— И я, — ответил он, целуя её мокрые ресницы.
Вскоре в селе заговорили. Старухи качали головами:
— Вдова с председателем! Да он же ей в отцы годится!
Молодёжь перешёптывалась:
— Видели их у подсолнухов…
Елена держалась гордо, но по ночам плакала в подушку. Иван же стал резче на собраниях, чаще запирался в кабинете.
— Ты избегаешь меня, — сказала она, застав его у амбара.
— Люди говорят…
— Пусть говорят! — она стукнула кулаком по деревянной стене. — Ты боишься их больше, чем меня?
Он схватил её за плечи:
— Боюсь потерять тебя. Из‑за сплетен, из‑за моего возраста, из‑за всего!
Она притянула его к себе:
— Потеряешь, если отпустишь. А пока я здесь — мы вместе.
Осенью Иван перевёз Елену в свой дом. Не в пустую избу, а в место, которое они вместе превратили в гнездо:побелили стены;поставили новую кровать с резным изголовьем;на окнах — занавески, которые она сама сшила;на столе — хлеб, испечённый её руками.
Он просыпается от запаха жареной картошки. Она стоит у печи, в фартуке, волосы собраны в небрежный узел.
— Опять рано встала, — он обнимает её сзади, зарываясь носом в волосы.
— Надо тесто ставить. А ты спи.
— Не хочу спать. Хочу смотреть на тебя.
Она поворачивается, целует его в морщинку у глаза:
— Вот и смотри. Всю жизнь.
Через год поле у села зацвело особенно пышно. Иван и Елена шли сквозь него, держась за руки.
— Помнишь, как мы прятались? — улыбнулась она.
— Помню. И буду помнить.
Он сорвал подсолнух, протянул ей:
— Это ты. Всегда тянешься к свету.
Она прижала цветок к груди:
— А ты — моя опора. Без тебя я бы упала.
Ветер колыхал золотые головы, а они стояли, сплетя пальцы, и знали: их любовь — как эти цветы — родилась в земле, пережила бури и теперь будет цвести, пока светит солнце.
С утверждением советской власти в степном крае начались системные меры по ограничению влияния религии. Закрывались храмы, изымалось церковное имущество, пресекалась просветительская деятельность приходов. Для Ливановки, где церковь веками была духовным центром, эти перемены стали болезненным переломом.
Ранним утром 7 апреля 1920 года к дому священника в п. Ливановский подъехали подводы с вооружёнными людьми. В селе сразу поднялась тревога: бабы выбегали на крыльца, старики крестились, дети жались к матерям.
Как это происходило:
1. Обыск. В дом вошли четверо. Перевернули иконы, вырвали из окладов серебряные ризы, забрали церковную кассу, метрические книги, переписку.
2. Задержание. Священника вывели в одном подряснике, несмотря на утренний холод. Он пытался сказать прихожанам:
— Не бойтесь. Молитесь.
Но его толкнули к подводе.
3. Конвой. Докукина увезли в Кустанайскую тюрьму под конвоем. По дороге он не произнёс ни слова, лишь время от времени шептал молитвы.
Реакция селян:
· Женщины плакали у колодца, шепча: «За что его? Он же всем помогал…»
· Старики собирались тайком, обсуждали: «Это не власть, а бесовщина».
· Молодёжь, особенно комсомольцы, демонстративно отворачивались: «Поп — враг народа!»
Обвинение было стандартным для тех лет: «контрреволюционная агитация», «сопротивление секуляризации», «хранение запрещённой литературы». Докукин не признал вины. Его судьба после тюрьмы более чем благоприятная ,его реабелитировали ,но в Ливановку он не вернулся.
К 1928 году антирелигиозная кампания достигла пика. Храм в Ливановке — красивое бревенчатое здание с резными наличниками и звонницей — стал мишенью.
Подготовка к сносу:
· На собрании сельсовета зачитали постановление: «Церковь не используется, здание ветхое, подлежит разборке на нужды артели».
· Комсомольцы во главе с В. А. Титаренко развесили по селу плакаты: «Долой мракобесие! Да здравствует наука!»
· Старостам приказали собрать мужиков для демонтажа. Отказавшихся грозили лишить земельных наделов.
Ранним майским утром у храма собралась толпа. Среди них — и те, кто ещё вчера крестился на крест, и те, кто жаждал «расчистить место для нового мира».
Этапы разгрома:
1. Снятие крестов. Двое парней, подбадриваемые криками, залезли на купол. Верёвки, удары топоров — кресты рухнули на землю с глухим стуком. Женщины ахали, закрывая лица.
2. Ломание икон. Иконы вырывали из киотов, некоторые разбивали обухом топооа. Кто‑то прятал лики под полой — позже их находили в сундуках у старух.
3. Разборка брёвен. Мужики с топорами вгрызались в стены. Скрип дерева, треск, облака пыли. Дети бегали среди обломков, подбирая медные гвозди и резные фрагменты.
4. Делёжка добра. Колокола увезли на переплавку. Доски и брёвна разобрали для строительства конюшен и складов. Кто‑то тащил домой церковные скамьи, кто‑то — куски кровельного железа.
Диалоги из толпы:
— Эй, Гриша, это бревно моё! Я первый схватил!
— А мне для сарая надо! У меня корова мёрзнет!
— Грех это… Грех… — шептала старуха, но её оттолкнули: — Молчи, бабка! Время такое!
К вечеру от храма остался лишь фундамент и груды обломков. Молодёжь устроила пляску на развалинах, играя на гармошке. Старики ушли, не оглядываясь.
Место, где стоял храм, не застроили сразу. Площадь превратилась в многофункциональный плац:
· Собрания. Здесь проходили сельские сходы, выступления агитаторов, раздачи пайков.
· Праздники. На Масленицу жгли чучело, на Первое мая ставили трибуну.
· Танцы. По вечерам молодёжь собиралась с гармошкой и балалайкой. Парни приглашали девушек, смеялись, шутили. Старухи, проходя мимо, крестились и бормотали: «На крови танцуют…»
· Раньше здесь звонили колокола, шли крестные ходы.
· Теперь — гром ручных барабанов, крики комсомольцев, запах махорки.
В 1919 году в Ливановке появилась одна из первых в Кустанайском уезде комсомольских ячеек. Её активистом стал В. А. Титаренко — молодой, резкий, убеждённый в правоте нового строя.
Чем занимались комсомольцы:устраивали антирелигиозные вечера с лекциями о «лжи попов»;вели агитацию среди молодёжи: «Вступай в комсомол — стань строителем будущего!»;контролировали исполнение постановлений сельсовета;участвовали в ликвидации безграмотности — учили читать и писать.
Методы:Кто отказывался вступать в комсомол, становились «объектом перевоспитания»: их высмеивали на собраниях, лишали льгот.Семьи священников и «кулаков» держали под надзором.
Успехи ливановских комсомольцев вдохновили соседние сёла. В Денисовке ячейку организовал Василий Титаренко (вероятно, родственник В. А.).
Из Ливановки приезжали комсомольцы с плакатами и брошюрами.
1. Собрания в школе. Говорили о «светлом будущем», о «победе над тьмой».
2. Приём в комсомол. Торжественно, при красном знамени. Новички давали клятву: «Буду бороться с пережитками прошлого!»
3. Акции. Срывали иконы с общественных зданий, устраивали «суды» над «религиозными предрассудками».
Сопротивление:Некоторые крестьяне прятали иконы, тайно крестили детей.Старухи шептали: «Это бесовская власть. Бог накажет».Но открыто возражать боялись — после ареста Докукина все понимали: последствия будут суровыми.
К началу 1930‑х годов:
· В Ливановке не осталось от религи ничего.
· Церковь превратилась в воспоминание — для одних горькое, для других «пережиток».
· Комсомольцы стали новой силой в селе, задавая тон в культуре и быту.
· Площадь, где стоял храм, так и не обрела постоянного назначения — она оставалась местом памяти, где прошлое и настоящее сталкивались, как волны и камень.
Так, через арест священника, разрушение святыни и насаждение новых идеалов, Ливановка пережила один из самых болезненных переломов в своей истории.
В начале 1920‑х годов в посёлке Ливановский жила семья священника Иоанна Андреевича Докукина:
· Жена — Мария Яковлевна (1875 г. р.), тихая, молитвенная женщина, хранительница домашнего очага.
· Дочери — Анастасия (1896 г. р.) и Вера (1900 г. р.), воспитанные в благочестии, но уже ощущавшие дыхание новой эпохи.
Дом Докукиных стоял неподалёку от церкви. Здесь всегда пахло воском и свежеиспечённым хлебом, звучали молитвы и детские голоса. Иоанн Андреевич служил в храме, учил грамоте деревенских ребят, помогал бедным. Мария Яковлевна вела хозяйство, лечила травами, шила облачения.
Типичный день:Ранняя утренняя молитва.Служба в храме.Приём прихожан: кто‑то просил совета, кто‑то — помощи.Вечер — за чтением Евангелия, с песнями дочерей у самовара.
Ранним утром к дому подъехали подводы с вооружёнными людьми. Мария Яковлевна, услышав стук, выбежала на крыльцо:
— Что вам нужно?
— Священник Докукин арестован. По обвинению в антисоветской агитации.
1. Обыск. Врываются в дом, переворачивают иконы, рвут ризы, забирают церковные книги. Анастасия плачет, Вера жмётся к матери.
2. Прощание. Иоанн Андреевич успевает сказать жене:
— Не бойся. Молись. Дети — на тебе.
3. Увоз. Его уводят в подряснике, несмотря на мартовский холод. Мария Яковлевна падает на колени, крестит мужа вслед.
После ареста:Дом опечатывают.Дочерей выгоняют — помещение подлежит реквизиции».Мария Яковлевна с дочерьми перебирается в каморку при школе, где раньше муж учил детей.
Диалог матери и дочерей (ночью, при свете лучины):
— Мама, куда его увезли? — всхлипывает Вера.
— В Кустанайскую тюрьму, — шепчет Мария Яковлевна. — Но Бог не оставит нас.
— А если его… убьют? — дрожа, спрашивает Анастасия.
— Тогда мы будем помнить его. И молиться. Это всё, что у нас осталось.
Иоанна Андреевича держат в холодной камере. Ему предъявляют обвинения:
· «антисоветская агитация» (проповеди о милосердии);
· «сопротивление секуляризации» (отказ отдать метрические книги);
· «связь с контрреволюционными элементами» (помощь беженцам).
Допрос (фрагмент):
— Вы призывали прихожан не подчиняться советской власти?
— Я призывал любить ближних и не творить зла. Это не противоречит никакому закону.
— Но вы говорили, что новая власть — от дьявола!
— Я говорил, что всякая власть от Бога. А зло — в сердцах людей, а не в указах.
15 февраля 1921 года Челябинский ГубЧК приговаривает его к 5 годам концлагерей по ст. 58‑10 УК РСФСР.
Но 13 ноября 1921 года его условно освобождают «ввиду хорошего поведения и продолжительности содержания под арестом».
Возвращение:
Он приходит домой измождённый, с сединой в волосах. Мария Яковлевна молча обнимает его. Дочери плачут. Но в доме уже нет икон — их забрали при обыске.
Иоанн Андреевич больше не служит в храме — церковь уже под надзором.Они перезжают в Денисовку. Он работает в артели, чинит инвентарь, но его взгляд остаётся сосредоточенным, словно он продолжает молиться даже в молчании.
· Он редко говорит о тюрьме. Только иногда, глядя в окно, шепчет: «Там звёзды такие же…»
· Мария Яковлевна теперь ходит в церковь тайком, к старухам, что собираются на дому.
· Анастасия и Вера учатся жить в новом мире: одна идёт в школу учительницей, другая — в артель.
— Папа, почему ты не борешься? — спрашивает Вера. — Ты же прав!
— Борьба — не всегда крик. Иногда — молчание. Иногда — молитва. Я борюсь тем, что остаюсь собой.
— Но они разрушат всё!
— Нет. Они не могут разрушить то, что внутри.
Когда начинают ломать храм, Иоанн Андреевич стоит в стороне. Его не трогают — он уже «перевоспитанный». Но он видит, как:сдирают кресты;разбивают иконы;растаскивают брёвна.
Внутренний монолог:
«Это не просто дерево. Это стены, где я венчал, крестил, отпевал. Это голос Бога в этом селе. А теперь — только треск досок и смех».
Мария Яковлевна плачет, закрыв лицо платком. Анастасия сжимает кулаки. Вера шепчет:
— Я запомню. Всех, кто это делал.
· Иоанн Андреевич работает в артели, но вечерами тайно принимает прихожан — крестит детей, исповедует.
· Мария Яковлевна шьёт на заказ, печёт хлеб, продаёт на рынке.
· Анастасия учит детей в школе, но втайне рассказывает им о Библии.
· Вера вступает в комсомол — не из убеждений, а чтобы защитить семью. Она ходит на собрания, но дома молится.
Конфликт поколений:
— Ты предаёшь отца! — кричит Анастасия.
— Я спасаю нас. Если меня исключат — нас выселят. Ты этого хочешь?
— Лучше выселиться, чем жить во лжи!
— А мама? А отец? Они не выдержат.
Несмотря на давление, семья продолжает жить по-христиански:по ночам читают Евангелие при свече;прячут иконы в сундуках;отмечают Пасху тихо, без куличей, но с молитвой.
Мария Яковлевна ставит на стол крашеные яйца (один — для каждого), зажигает свечу.
— Христос воскресе.
Все крестятся. Даже Вера, комсомолка, шепчет: «Воистину воскресе».
· Иоанн Андреевич умирает в 1930 году. Перед смертью говорит жене: «Я не предал. И ты не предавай».
· Мария Яковлевна живёт до 1940‑х, хранит иконы, учит внуков молитвам.
· Анастасия выходит замуж за учителя, рожает детей, тайно крестит их.
· Вера так и остаётся в комсомоле, но её душа разрывается между долгом и верой. В старости она часто ходит на кладбище, где когда‑то стоял храм, и шепчет: «Прости нас, Господи».
В 2000 году Иоанна Андреевича Докукина реабилитируют по делу 1920 года. Но для семьи реабилитация — лишь формальность. Их память о нём жива:
· в сундуке — его ряса;
· на стене — выцветшая фотография;
· в сердце — его слова: «Не бойтесь. Молитесь».
А на месте храма теперь пустырь. Но иногда, в ветреный день, кажется, будто слышен звон — тот самый, который когда‑то собирал всю Ливановку под своды церкви Докукиных.
К концу 1920‑х годов в Ливановке всё явственнее звучал новый ритм жизни. На сельских сходах, у колодцев, в амбарах — везде обсуждали одно: объединение в коллективное хозяйство.
Это не было стихийным порывом. Ещё с 1919 года, благодаря Моисею Белоусу, в селе действовала сельхозартель «Красный фонарь». Там крестьяне впервые ощутили силу общего труда:вместе выходили на весенний сев;сообща вспахивали зябь;делили инвентарь и лошадей;складывали зерно в общий амбар.
Разговор у колодца (1928 год):
— Помнишь, как в «Красном фонаре» сеяли? Один за всех, все за одного!
— А теперь — колхоз! Название другое, а суть та же.
— Да только слухи ходят: там правила жёстче. Не отступишься.
— А куда отступать? Один в поле не воин. А вместе — может, и выживем.
В сентябре 1929 года на сельском сходе объявили:
— На базе артели «Красный фонарь» создаётся первый в Ливановке колхоз. Название — «III Интернационал».
Зал замер. Кто‑то крестился тайком, кто‑то сжимал кулаки от волнения.
Как это происходило:
1. Объявление. На трибуну поднялся В. А. Титаренко, местный комсомольский активист:
— Время единоличников прошло! Будущее — за коллективным трудом!
2. Обсуждение. Мужики перешёптывались:
— А как с землёй?
— А с лошадьми?
— А если не захочу?
3. Призыв. Титаренко стукнул кулаком по столу:
— Кто за новую жизнь — встаньте!
Первые ряды поднялись. Потом — ещё, ещё… К концу собрания стояла половина зала.
После уборки урожая активисты начали подворный обход. В каждой хате — один и тот же разговор:
Сцена 1: бедняк Иван Зыков
— Вступаю! — твёрдо сказал он. — У меня одна лошадь, да и та еле ходит. А в колхозе — общий инвентарь, общий хлеб. Может, дети сыты будут.
Сцена 2: середняк Пётр Волков
— Я сам справлюсь. У меня две коровы, пашня хорошая… — колебался он.
— А если засуха? А если саранча? Один не выстоишь! — убеждали активисты.
— Ладно… Но чтобы честно!
Сцена 3: «кулак» Егор Савельев (на деле — рачительный хозяин с тремя лошадьми и амбаром зерна)
— Не пойду! Моё — не отдам! — кричал он. — Вы что, не видите? Это грабёж!
Его окружили:
— Враг народа!
— Контрреволюционер!
— Завтра же донесём!
На общем собрании предстояло выбрать председателя колхоза. Кандидатов было трое:
· В. А. Титаренко — молодой, резкий, из комсомольцев;
· Семён Грязнов — бывший красноармеец, суровый, но справедливый;
· Иван Павлович Приходченко — молчаливый, вдумчивый, с глазами, будто видевшими всё на свете.
Ход голосования:
1. Выступления кандидатов.
o Титаренко: «Будем ломать старое! Строить новое!» (аплодисменты молодёжи).
o Грязнов: «Порядок и дисциплина — вот что нужно!» (кивки мужиков).
o Приходченко: «Сначала выслушаем людей. Потом решим» (тишина — все задумались).
2. Дискуссия.
— Титаренко — горячий, а нам нужен головастый!
— Грязнов — строгий, но не умеет слушать.
— Приходченко… Он хоть и тихий, но дело знает. У него хозяйство крепкое было.
3. Голосование.
Подняли руки. Счётчики пересчитали.
— Иван Павлович Приходченко — 67 голосов!
Реакция:
· Старики перекрестились: «Ну, хоть не сорвётся».
· Молодёжь недовольно шумела: «Опять старики правят!»
· Сам Приходченко лишь кивнул: «Спасибо за доверие. Теперь — работать».
Портрет председателя:
· лет 45–50, с сединой в висках;
· глаза — усталые, но цепкие;
· говорит негромко, но каждое слово — как гвоздь;
· не любит пустых речей, ценит дело.
Приходченко начал с простого:
1. Составил списки — кто чем владеет, кто на что способен.
2. Разделил бригады — по пахоте, севу, уходу за скотом.
3. Наладил учёт — зерно, инвентарь, корма.
4. Организовал столовую — общий котёл для всех членов колхоза.
Диалог с активистами:
— Иван Павлович, а если кто украдёт?
— Поймаем — на сход. Пусть люди судят. Но сначала — поговорить.
— А если не послушает?
— Тогда — по закону. Но без крови.
Пока колхоз набирал силу, сверху пришёл приказ: «Раскулачить!»
Как это было:
1. Списки. Активисты составили перечни «кулаков» — в основном трудолюбивых хозяев, имевших две‑три лошади, амбары зерна, крепкие дворы.
2. Обыски. Врывались в дома, выносили сундуки, иконы, одежду, запасы муки.
3. Высылка. Семьи грузили на подводы, увозили в неизвестном направлении.
4. Раздел имущества. Лошадей — в колхоз, зерно — на заготовительный пункт, дома — под склады.
Сцена у дома Савельевых:
Егор Савельев стоял на крыльце, держа за руки жену и детей.
— Это моё! Я это годами копил! — кричал он.
— Теперь это народное! — ответил Титаренко. — Вперёд!
Солдаты толкнули его к подводе. Жена упала на землю, рыдая. Дети плакали, цепляясь за её юбку.
Последствия:
· Поля остались без лучших пахарей.
· Амбары опустели — зерно ушло на заготовки.
· В селе повисла атмосфера страха.
Неурожай ударил по Ливановке с жестокой силой.
Признаки беды:
· хлеб стал серым, с мякиной;
· коровы падали от бескормицы;
· дети ходили с вздутыми животами;
· по ночам слышались стоны голодных.
Что ели:
· лебеду;
· корки от картошки;
· варили клейстер из отрубей;
· ловили сусликов.
Смерть в каждом дворе:
· у колодца нашли старуху — умерла от голода;
· в хате Кузнецовых трое детей лежали без сил;
· на кладбище каждый день — новые кресты.
Статистика:
· 1927 год — 1 396 человек;
· 1930 год — 999 человек.
Потеряно — 440 душ.
Люди искали спасения:
· казахские семьи откочевали на север области, в степи;
· некоторые перешли границу — ушли в Китай;
· другие бродили по дорогам, прося хлеба.
Сцена на околице:
Старуха с узелком шла мимо колхоза. Приходченко остановил её:
— Куда, бабушка?
— Туда, где сытно. А здесь — смерть.
Он достал из кармана горсть зерна:
Время коллективизации обрушилось на крестьянские хозяйства как неумолимая стихия. Для семьи Белоуса перелом наступил в тот день, когда колхозная власть предъявила распоряжение о реквизиции — у них отнимали маслобойню и сыродельню.
Это были не просто постройки и механизмы. В них — годы упорного труда, ночные бдения, проб и ошибок, капля пота на каждом колесе, каждая доска пропитана усилиями, каждая деталь — свидетельство мастерства. Моисей вкладывал в дело не только руки, но и душу: знал наизусть запах свежего сыра, ритм работы маслобойки, умел по звуку определить, всё ли идёт как надо.
Когда чиновники с бумагами и понятыми переступили порог, Моисей понял: это не «обобществление», не «общее благо» — это разорение. Не наказание за преступление, а удар по тому, что он создал своими руками, что кормило семью, что давало чувство достоинства и опоры.
«За что?! — думал он, сжимая кулаки. — За то, что работал? За то, что не ленился? За честно заработанное — так наказать…»
Гордость не позволяла униженно просить или торговаться. Разум подсказывал: ждать справедливости не стоит. В доме повисла тяжёлая тишина — жена молча собирала узлы, дети смотрели испуганно, не понимая до конца, но чувствуя: происходит нечто необратимое.
У Моисея был паспорт. В те времена — редкость и удача. Этот маленький документ стал нитью, ведущей прочь от разорения.
Не говоря лишних слов, он велел грузить самое необходимое. Семья собралась быстро: несколько смен одежды, инструменты, свёрток с сухими припасами. Даже кошка, привыкшая к сыроварне, запрыгнула в телегу — как будто понимала: пора уходить.
Дорога лежала на Дон — туда, где, по слухам, ещё можно было найти землю и работу, где не всё было схвачено железным кулаком коллективизации.
Моисей правил лошадью, глядя вперёд. Оглядываясь назад он видел как вдали тает полюбившееся ему село, а вместе с ним — дом, двор, запах свежего сыра и звук работающей маслобойки. Но в груди теплилось другое: воля. Он не сдался. Он ушёл, чтобы сохранить достоинство и дать семье шанс на жизнь.
Это был не побег — это было выживание. Не поражение — а выбор: не отдавать душу за бумажку с печатью, а искать место, где труд снова станет своим, а хлеб — честно заработанным.
В марте 1930 года был организован совхоз «Бестюбинский» под № 116. Первоначально его контора размещалась в посёлке Филипповка. Уже в посевную кампанию совхоз засеял 30 га пшеницы на землях Филипповки.
Через полгода, в июне 1930 года, администрация переехала в Ливановку, которая стала новым административным центром.
Первый директор — т. Шеренин.
Совхоз имел скотоводческую направленность. В течение лета 1930 года он существенно нарастил поголовье:
· крупный рогатый скот — 2 000 голов;
· лошади — 120 голов;
· верблюды — 500 голов.
Земли «Бестюбинского» охватывали обширный район:
· с севера на юг: от Утсорска до посёлка Бестобе;
· с запада на восток: от Глебовки до Досова № 2;
· дополнительный участок: от Аксакала до Чебендысор.
IV. Структура: колонны вместо ферм
В отличие от типичных совхозов, «Бестюбинский» делился не на фермы, а на колонны:
1. Первая колонна — Уссорка
2. Вторая колонна — Досовка № 1;
3. Третья колонна — Бистюбе;
4. Четвёртая колонна — Глебовка.
Такая структура отражала особенности скотоводческого хозяйства и необходимость мобильного управления стадами.
В первые годы совхоз переживал нестабильность в управлении:
· сентябрь 1930 г.: Шеренина сменил директор Школьников;
· декабрь 1930 г.: Школьникова заменил директор Николаев;
· март 1932 г.: Николаева сменил директор Башевой.
Однако Башевой был снят с должности после уборки урожая за плохую организацию работы совхоза.
После отставки Башевого назначили:
· директор — Шелиховский Дмитрий Самсонович;
· главный агроном — Шаповалов;
· замдиректора — Зарудный;
· главный бухгалтер — Щербина Алексей Степанович.
Это кадровое решение было направлено на стабилизацию хозяйства перед грядущими преобразованиями.
В октябре 1932 года «Бестюбинский» № 116 был разделён на три самостоятельных совхоза:
1. «Октябрьский» № 494
o директор: агроном Шаповалов;
o центральная усадьба: посёлок Бестобе.
2. «Покровский» № 493
o директор: Шелиховский (остался на посту);
o центральная усадьба (временно): посёлок Ливановка.
3. «Тобольский»
o директор: т. Зарудный Наум;
o центральная усадьба: посёлок Глебовка.
Причины:чрезмерный размер исходного совхоза, затруднявший управление;необходимость более гибкого контроля за скотоводческими колоннами;стремление повысить эффективность производства в условиях коллективизации.
Последствия:
· создание трёх более управляемых хозяйств;
· перераспределение скота и земель между новыми совхозами;
· укрепление административной структуры в каждом из новых центров.
История «Бестюбинского» отражает типичные процессы 1930‑х годов:
· стремительное создание крупных совхозов;
· эксперименты с организационной структурой (колонны вместо ферм);
· частую смену руководства из‑за высоких требований к выполнению планов;
· последующее разукрупнение хозяйств для повышения управляемости.
Эти преобразования стали частью масштабной реорганизации сельского хозяйства СССР в период коллективизации.
В начале XX века, в поисках земли и лучшей доли, из‑под Ростова‑на‑Дону в Ливановку прибыли три брата. Суровая степь встретила их неласково:один брат погиб в первую же зиму — то ли от болезни, то ли от лихой руки;второй, не выдержав испытаний, вернулся в Ростов;третий — Наум Алексеевич Калиниченко — остался. Он положил начало роду, которому предстояло пройти через огонь, воду и медные трубы.
Наум осел в Ливановке, обзавёлся семьёй. Его жена родила 14 детей: 13 девочек и одного сына. Дом Калиниченко вскоре стал одним из самых крепких в селе — трудолюбивые руки и смекалка делали своё дело.
В годы НЭПа Наум Алексеевич проявил предпринимательскую жилку:
· купил паровую маслобойку;
· приобрёл паровую мельницу.
Его хозяйство процветало. Мельница гудела день и ночь, маслобойка выдавала душистое подсолнечное масло. Семья жила в достатке, но не зазнавалась — помогали соседям, давали работу батракам.
Но идиллию разрушили «классовые бои». В разгар коллективизации семью раскулачили. Сценарий был типичным:
1. Обыск. В дом вломились активисты, перевернули сундуки, вынесли запасы зерна, отобрали скот.
2. Разделение семьи:
o двух младших детей — 4‑летнего мальчика и 5‑летнюю девочку (будущую бабушку рассказчика) — оставили с родителями;
o двух старших замужних дочерей и сестру прабабушки (Самарских) выслали на Иссык‑Куль;
o ещё двоих‑троих подростков отправили в Магнитогорск «на перевоспитание»;
o остальных детей бросили в Ливановке — словно мусор, от которого отказались. Благо в это время в ливановке уже существовал небольшой детский дом на 50 человек. Дети не остались на улице.
Наум Алексеевич, пытаясь спасти хоть что‑то, добровольно отдал колхозу и мельницу, и маслобойку. Взамен получил… пару яловых сапожек для 5‑летнего сына.
Через полгода власти словно одумались: семью «реабилитировали» и велели вернуться в Ливановку. Причина была прагматичной:
— Колхозники не умеют работать на паровых машинах. Научите их!
Калиниченко, скрепя сердце, взялись за дело:Наум Алексеевич показывал, как запускать паровые машины Стерлинга;его жена и старшие дети обучали колхозниц работе на маслобойке и мельнице.
Но как только знания были переданы, семью вторично раскулачили. На этот раз расправа была скорой и жестокой.
Младших детей — 5‑летнего мальчика и 6‑летнюю девочку — отправили пешком в Магнитогорск. Их путь стал адом:
· шли сотни километров по степям и просёлкам;
· ночевали в заброшенных сараях или прямо под открытым небом;
· питались тем, что удавалось выпросить или найти.
Работа на стройке:
В Магнитогорске их поставили на строительство металлургического комбината. Дети выполняли взрослую норму:
· 5‑летний мальчик носил 5 кирпичей в носилках;
· 6‑летняя девочка — 4 кирпича.
Они взбирались по трапам и лесам, таскали тяжести, падали от усталости, но продолжали работать. Так прошло 5–6 лет их детства.
Воспоминания этих детей— Матрос‑алкашиз местной комендатуры, что гнал нас из Ливановки, запомнился на всю жизнь. Он шёл впереди, пьяный, с кнутом, и кричал: «Быстрее, паразиты!» А мы — в лаптях, голодные, замёрзшие…
Тем, кого бросили в Ливановке, тоже не дали жить спокойно. Кто‑то из «раскулачивателей» бросил им:
— Вам здесь жизни не будет. Идите в Бреды. Там остановите поезд и поезжайте в Магнитогорск на работы.
Дети (девочки от 9 до 14 лет) добрались до Бред, но выяснилось: железную дорогу на Магнитогорск ещё нужно построить. Им выдали палатки — и они годами отсыпали полотно между Бредами и Магнитогорском.
Жизнь в палатке:зимой — мороз, ветер, снег;летом — жара, комары, пыль;еда — скудная, одежда — изношеннаяболезни — частые, смерти — нередкие.
До Магнитогорска дошли не все.
За всеми этими испытаниями стояла единая родственная община:
· Калиниченко и Самарские — две родные сестры;
· Вишневский — зять Самарских (муж одной из дочерей);
· все они работали сообща, делили хлеб и горе.
Их судьбы переплелись так тесно, что раскулачивание одной семьи становилось бедой для всех.
В доме Калиниченко, когда‑то полном детского смеха и запаха печёного хлеба, позже разместили старый клуб Ливановки. Стены, помнившие радость и слёзы, теперь принимали сельские праздники, танцы, собрания.
Но для тех, кто знал историю этого дома, он оставался памятником утраченного детства, символом стойкости и боли.
Сегодня от той большой семьи остались:воспоминания — горькие, но живые;фамилии — Калиниченко, Самарские, Вишневские — всё ещё звучат в Ливановке и Магнитогорске;история — которую важно сохранить, чтобы не повторилась трагедия расколотых судеб.
И каждый раз, когда ветер шумит в степных травах, кажется, будто доносится детский шёпот:
— Мы были. Мы жили. Мы не забыли.
В Ливановке, как и по всей стране, «кулаками» объявляли тех, кто умел трудиться. Семья с одной‑двумя коровами, парой быков, лошадью и десятком овец считалась «богатой» — хотя зачастую в ней насчитывалось до двадцати ртов. Для них скот был не роскошью, а жизненной необходимостью:корова давала молоко — основу питания;быки пахали землю;овцы — шерсть и мясо.
Но эти доводы никого не интересовали. В кабинетах решали по шаблону: «Есть скот — значит, кулак».
Внутренний монолог середняка Ивана Щербины:
— У меня пятеро детей. Две коровы — чтобы молока хватало всем. Лошадь — чтобы пахать. А они говорят: «Богач!» Да какой я богач? Я — работник. Но кому это объяснишь…
На местах часто оказывались люди, для которых власть стала возможностью отомстить за былую бедность:безграмотные, не понимающие агрономии;трусливые — зато готовые «выполнять план» любой ценой;самолюбивые — упивающиеся правом карать и миловать.
Они не проводили коллективизацию, как требовало правительство, — они устраивали расправу.
Сцена на сельсовете (1930 г.):
— У Семёнова три овцы и жеребёнок. Записывай — кулак!
— Да он же батрак был, пять лет у помещика горбил!
— Теперь — кулак. План по раскулачиванию не выполнен.
— А если он в колхоз вступил?
— Тем хуже. Претворялся!
В Ливановке создали комендатуру — орган, совмещавший:надзор за исполнением решений;контроль над работой в полях;карательные функции.
Их появление изменило село:на полях — посты;в домах — обыски;по ночам — аресты.Везде объезчики.