ГЛАВА 4
__________________________________________________________________________________________
«Один из них — самый тихий, которого никто толком не знал — на рассвете третьего дня написал письмо. Десять страниц. Мелким, убористым почерком. А потом разорвал их в клочья и пустил по весенней луже, как в детстве. "Пусть плывёт", — сказал он. Ему не ответили. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что бумажный кораблик, уплывающий в никуда за час до конца всего, — это было единственное честное слово, произнесённое за эти трое суток.»
Из книги Л. Ф. Койпера «Последний День» (глава 4, «Бумажные воспоминания»)
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
АМАНОР СЕВЕРНЫЙ ПАРК ШЛЮЗОВОЙ КАНАЛ ТОТ ЖЕ ДЕНЬ ПОЗДНЕЕ
__________________________________________________________________________________________
— Ты веришь в перерождение, Юджин?
— Не особо.
— Ожидаемо…
— Неужели я теперь так… ожидаемо ожидаем?
— Наоборот. При всей своей практичности и рассудительности иногда ты невероятно безответственен в отношении своей жизни. Неожиданно безответственен.
— Ха! Возникает несколько вопросов. Когда ты успела стать мозгоправом? Если мой ответ был ожидаем, для чего был вопрос? Ну и утверждение о безответственности требует разъяснения.
— То, что происходит с тобой сейчас, прямое и явное подтверждение этой безответственности.
— И что же это?
— То, о чём ты рассказал утром, хотя бы... Но главное — это я. Точнее, наша с тобой… связь.
— Вон оно куда ты заехала… И что с ней не так?
— Ну… Всё не так! Хотя бы то, что ты всего лишь человек…
— Хорошая попытка, сейя-лан Карис, но, видишь ли… Прелесть наших отношений состоит в том, что их продолжительность совершенно непредсказуема.
Эрика сидела на парапете ограждения, ногами наружу, конечно же, и ногами этими время от времени болтала. За парапетом твёрдого пространства оставалось буквально несколько десятков сантиметров, а потом начиналась практически отвесная скала. Высота была относительно небольшая — метров семь, максимум десять, внизу следующая скальная ступень, покрытая грунтом, травой и редким кустарником. Если бы они расположились правее, прямо напротив машинных зданий, оставшихся от шлюза, там уже никаких «ступеней» не было бы. Честные пятнадцать метров свободного полёта до самого низа. Весьма твёрдого и бескомпромиссного. Но даже здесь падение было бы неприятным, как минимум.
Эрика сидела на парапете с мороженым в одной руке, болтала ногами и усиленно интересовалась тем, о чём Юджину совсем не хотелось разговаривать. Не прямо только с ней, а вообще. Ни с кем.
— Раскроешь тему? — спросила она, откусила хороший такой кусок мороженого, на секунду замерла, потом начала его жевать, довольно щурясь.
Он сел рядом с ней, спиной к обрыву, обнял её за талию правой рукой, а другой убрал её волосы назад. Чтобы ты меня лучше слышала, деточка…
— Тут всё просто. На каком-то этапе, когда отношения уже установились, люди начинают думать, что это навсегда, ну или как минимум очень и очень надолго. Более того, у них появляется в этом уверенность. Вот представь: двое стоят друг напротив друга и держат что-то тяжёлое. Один из них удержать эту тяжесть не может — только вдвоём. И эта штука в их руках и есть та самая уверенность. И вот, уверенные в своей уверенности, они начинают совершать ошибки в отношении друг друга…
— Акие афыбки? — спросила она, предварительно откусив ещё один хороший кусок мороженого.
— Да любые, это не важно. Понимаешь, они считают, что ничего с их отношениями не случится. Они твёрдо стоят на земле. Крепко держат уверенность в руках и считают, что так будет всегда. Думают, что всё это незыблемо, непоколебимо… Но каждая ошибка создаёт небольшую, но стабильную трещину в почве между ними. Ошибка, ещё одна, вторая, третья, десятая… И вот в один ни разу не прекрасный день все эти крошечные трещины вдруг соединяются и образуют провал, который растёт, создаёт сам себя уже даже без всякого их участия… И вот они стоят, каждый на своём краю. У них всё ещё есть уверенность. Но есть и страх. Они боятся, каждый из них, что провал расширится до такой степени, что они упадут. И они начинают понемногу отступать, отдаляться друг от друга. И тем не менее они продолжают держать в руках эту уверенность… Но однажды они отходят так далеко, что тяжесть оказывается на их вытянутых руках. И наступает момент, когда кто-то один выпускает её, и она летит вниз и исчезает там, в чёрном тумане… И они остаются каждый на своём краю. И уже даже дотянуться не могут друг до друга. Да и не хотят. Вот так.
Она доела мороженое и тоже обняла его. Потом положила голову ему на плечо и сказала:
— Занимательно! А мы?
— А мы можем начинать каждый новый день, как последний. Налегке. И не тяготить себя ложной уверенностью.
Она придвинулась ещё ближе и зашептала на ухо:
— Ты знаешь, что мне достаточно сделать одно движение, и мы полетим вниз? Недолго, правда, лететь будем… Я, скорее всего, отделаюсь царапинами, а ты в лучшем случае очень надолго лишишься способности совершать ошибки… Любые, неважно какие… Есть ли у тебя уверенность, что я этого не сделаю?
С этими словами она лизнула ему мочку уха, потом ещё, потом обхватила её губами и слегка прикусила острыми зубами. Язык и губы были всё ещё холодными, и волна, родившаяся где-то в районе затылка, прокатилась по его телу так, что его передёрнуло. Она отпустила его ухо и хищно засмеялась.
Тогда он потянул её на себя, чтобы её лицо оказалось перед ним. Она смеялась, а он смотрел в её безумные рубиновые глаза, смотрел, смотрел, смотрел, а потом прекратил её безудержное веселье.
Её губы и язык были всё ещё холодными от мороженого, сладкими от мороженого — а может, уже и не от него. В какой-то момент ему показалось, что они всё-таки летят…
Когда он нашёл в себе силы оторваться от неё, оказалось, что от земли они всё-таки не оторвались. Она больше не смеялась. В её глазах было то странное выражение, которое он потом, да и до этого, видел неоднократно и никогда не верил, что это возможно.
Он отдышался и ответил на её вопрос, заданный, казалось, миллион лет назад:
— У меня есть кое-что куда весомее и опаснее уверенности. Такая штука. Называется доверие.
Она болезненно улыбнулась, уткнулась ему в плечо, шмыгнула носом и сказала:
— Вот… Ещё одно доказательство твоей бесконечной безответственности! Невероятно бесконечной! Доверился женщине, которая может... ну, в общем, всякое… А ведь скажи я об этом кому-нибудь…
— Заткнись, Эрика! — сказал он и снова поцеловал её, впился в её губы, которые уже не были холодными, а совсем наоборот — горячими, как она вся, как камень парапета под ними, как весь этот день, который они начали, как последний…
Он терзал её, как орлийский стервятник добычу, а может, наоборот, она его — её пальцы впивались ему в спину.
Потом, в секунду просветления, он вспомнил, где они находятся, буквально оторвал её от себя — ничего уже почти не соображающую, с блуждающим взглядом, дышащую, как спринтер после финиша.
Впрочем, сам он был не лучше. Так или иначе, их мероприятие на свежем воздухе на этом завершилось. Существенно раньше, чем планировалось. Всегда с ней так.
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
Ничто не высечено в камне, мир изменится,
Нет ничего незыблемого, мир изменится!
__________________________________________________________________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
__________________________________________________________________________________________