Леонид Андреев называл себя «бессознательным философом», а современники и критики считали его мастером парадоксов. В самых разных произведениях было много неожиданного, противоречивого. Даже в пасхальных рассказах.
«Баргамот и Гараська» – первое произведение, опубликованное в московской газете «Курьер» в апреле 1898 года. На первый взгляд, многое в рассказе соответствовало требованиям жанра: символы Пасхи (яйцо, колокольный звон), но с другой стороны, сразу же являлись парадоксы: не соответствующее празднику поведение бродяги и пьяницы Гараськи, уже успевшего «наклюкаться» накануне Светлого дня, недовольство своей службой городового Ивана Акиндиныча Бергамотова, именуемого народом непочтительно - «Баргамот». И уж совсем неуместное замечание писателя о том, что это только сегодня нарядные жители Пушкарской улицы чинно шли в церковь. «Завтра всему этому великолепию предстояло частью попасть на стойку кабаков, а частью быть разорванным в дружеской схватке за гармонию…»
Да и авторский стиль был ироничен.
«Часу в десятом тёплого весеннего вечера Баргамот стоял на своём обычном посту, на углу Пушкарской и 3-й Посадской улиц. Настроение Баргамота было скверное. Завтра светлое Христово воскресение, сейчас люди пойдут в церковь, а ему стоять на дежурстве до трёх часов ночи… В виде смутных ощущений поднималось в нём недовольство и нетерпение».
Атмосферу праздника под звон колоколов Андреев передал без иронии, серьёзно и торжественно. У Баргамота ушло раздражение, и он ощутил благость и спокойствие. Но настроение стража порядка опять переменилось, когда он увидел Гараську, еле стоявшего на ногах и пытавшегося найти опору в объятиях столба. Непорядок! Баргамот схватил бродягу за шиворот и поволок в участок.
«Встряхнув слегка пьяницу и придав его телу надлежащее направление и некоторую устойчивость, Баргамот потащил его к вышеуказанной цели… Он чувствовал себя глубоко обиженным: вместо заслуженного отдыха тащись с этим пьянчушкой в участок. У Баргамота чесались руки, но сознание того, что в такой великий день как будто неудобно пускать их в ход, сдерживало его».
А Гараська старался шагать бодро и, похоже, забыл все ругательства, которыми он обычно награждал городового. Наоборот, он начал задавать ему вопросы о том, какой сегодня день, звонили ли у Михаила-архангела. Вид у Гараськи был не строптивый, как обычно, а смиренный. Баргамот от неожиданности выпустил бродягу, и тот упал. А потом завыл от унижения и горя. Пасхальное яичко, которым Гараська хотел похристосываться с Баргамотом, разбилось!
«- Экая оказия, - мотал головой Баргамот, глядя на валявшегося пьянчужку и чувствуя, что жалок ему этот человек, как брат родной, кровно своим же братом обиженный.
- Похристосываться хотел… Тоже душа живая, - бормотал городовой, стараясь со всей неуклюжестью отдать себе ясный отчёт в положении дел и в том сложном чувстве стыда и жалости, которое всё более угнетало его. – А я, тово… в участок!»
Жалость и вдруг заговорившая совесть подсказали Баргамоту выход из неожиданных для него обстоятельств: он пригласил Гараську к себе разговляться. Жена Баргамота Марья «сперва вытаращила глаза» на странного гостя, но перечить мужу не стала – не такой день, да и сама имела характер мягкосердечный. Она гостеприимно угощала оборванного и грязного Гараську, успокаивала его, когда тот пролил жирные щи на чистую скатерть.
- Ну, чего вы, Герасим Андреич!..
- По отчеству… Как родился, никто по отчеству… не называл…
Финал у рассказа открытый, но счастливый, соответствующий законам пасхального жанра. Баргамот и его жена Марья сотворили настоящее чудо для бездомного, вечно голодного и неприкаянного нищего бродяги.
В рассказе «Гостинец» иные обстоятельства. Никакой иронии в описании событий. Больничная палата. Воздух, пропитанный запахом лекарств и больных тел.
Подросток Сениста (Семён) – подмастерье портного Сазонки, который пришёл навестить молодого работника, а тот просил обязательно прийти ещё.
«Сениста лежал на спине, до подбородка укрытый серым больничным одеялом, и упорно смотрел на Сазонку; ему хотелось, чтобы Сазонка подольше не уходил из больницы и чтобы своим ответным взглядом он ещё раз подтвердил обещание не оставлять его в жертву одиночеству, болезни и страху.
- Ты, Семён,.. Сеня, не бойся. Приду. Как ослобонюсь, так и к тебе. Разве мы не люди?.. Милый! Веришь мне аль нет?..»
Подходила Пасха, и портные были завалены работой. В праздник Сазонка напился. Но о Сенисте он не забывал и даже готовил ему гостинец. Какой – Андреев не сообщил, но упомянул, что подарок был завёрнут в каёмчатый платок. Только на четвёртый день Пасхи Сазонка пришёл в больницу (до этого пил, дрался и сидел в участке).
Не дождался Сениста Сазонки – умер.
«Сазонка сперва шёл по просохшей дороге, потом направился к реке…
На берегу Сазонка улёгся в небольшой, покрытой травой ложбинке… и закрыл глаза. В полудремоте Сазонка откинул руку – под неё попало что-то твёрдое, обёрнутое материей.
Гостинец.
Быстро поднявшись, Сазонка вскрикнул:
- Господи! Да что же это?..
Сазонка глядел – глядел не отрываясь, и бурная, клокочущая жалость и неистовый гнев подымались в нём. Он глядел на каёмчатый платок – и видел, как на первый день, и на второй, и на третий Сениста ждал его и оборачивался к двери, а он не приходил. Умер одинокий, забытый – как щенок, выброшенный в помойку. Только бы на день раньше – и потухающими глазами он увидел бы гостинец, и возрадовался бы детским своим сердцем, и без боли, без ужасающей тоски одиночества полетела бы его душа к высокому небу.
А далеко в городе нестройно гудели весёлые праздничные колокола».
Не все читатели восприняли финал, который нарушал пасхальный канон, не был радостен, напоминал о горе и безысходности тогда, когда иным хочется праздника. Парадокс это Андреева или его философский взгляд на жизнь – такую, какая она есть на самом деле?..