Это реалити вызывает у меня неподдельный интерес как уникальный клинический материал. Оно демонстрирует мощные бессознательные сценарии выбора отношений, прописанные в детстве. Каждая участница выбирает мужчину, который не может быть рядом физически, чтобы не сталкиваться с реальной близостью.
Важное уточнение: данный разбор носит сугубо профессиональный характер, он не означает одобрения или циничного любования страданиями героинь.
Разбор психотипов женщин, выбирающих брак с заключенным (типы не в чистом виде. Как правило, присутствует все):
Истерический (демонстративный) тип с нарциссической травмой. Это потребность быть в центре «вечной драмы», в которой ее страдание – главное зрелище. Внутри живет грандиозная потребность в признании и исключительности, где ей отводится главная роль, которую зэки с лихвой дают: «Я не такая, как все – я верю в него и жду», «Святая принимающая женщина», «Я единственная, из-за которой он изменится и бросит совершать преступления».
Мазохистический тип. Бессознательный поиск гарантированного страдания как единственной валюты для получения любви. (Спойлер: родительской). Героини выстраивают жизнь вокруг фрустраций (свидания через стекло, долгое ожидание без гарантии счастья, риски). Тюрьма – символ запрета, который участницы героически преодолевают. Удовольствие приходит через выносливость преград и боли.
Зависимый тип. Не переносит одиночества и пустоты внутри. Заключенный создает иллюзию идеального зафиксированного объекта: там он предсказуем, он не уйдет и не отвергнет, скорее всего, не бросит ее первым, поскольку нуждается в ней.
Депрессивный тип. Героиня когда-то столкнулась с ужасным горем и потерей (например, умер отец) и по каким-то причинам взяла на себя вину за произошедшее. Теперь страдание, запрет на нормальное счастье – это искупление вины.
Какие механизмы обеспечивают этот выбор?
Главный механизм – дистанция и контроль. Близость страшна, поскольку требует уязвимости. А уязвимость уже привела к боли когда-то. Тюрьма создает уникальную дистанцию: физическая изоляция исключает спонтанную близость, нет совместного быта и конфликтов, что дает тотальный контроль над происходящим. Он не может изменить, не сможет уйти – его день на зоне расписан по минутам. Причем контролируют оба. Можно сохранять свой образ идеальной женщины, не рискуя быть раскрытой.
Сохранение первичного нарциссизма. Ребенок рождается в состоянии «я – центр мира». Здоровое развитие требует подтверждения от матери этого состояния, но с постепенным плавным разочарованием: «ты не один, мир не крутится вокруг тебя». Если этого не происходит, то остается фиксация, требующая этой подпитки, как для младенца: безоговорочного принятия и обожания, полного слияния, внимания 24/7. Нормальный мужчина этого дать не может и не должен. У него есть своя жизнь. А у заключенного своей свободной жизни нет: он полностью зависим от ее внимания, он дает ей это слияние.
Эмоциональные качели как наркотик. Бурная радость от редких звонков сменяется отчаянием во время молчания, а затем – эйфорией на кратких свиданках. Возникает биохимическая зависимость, дофаминовые качели. Мозг привыкает к отношениям «близко-далеко», «надежда-отчаяние». Ровные, здоровые отношения без таких перепадов кажутся пресными, скучными, ненастоящими.
Идеализация и перенос родительской фигуры. Она не знает этого мужчину, потому что реально они не знакомы. Вместо реального человека, она любит образ – фантазию об отношениях, которых у нее никогда не было с мамой и папой. Это безусловное принятие и любовь: просто так, без условий, требований, наказания. Именно то, что нужно младенцу. Тюрьма не дает разрушиться фантазии бытом, ссорами, недостатками, в общем, реальностью. Такой «партнер» остается чистым листом, на котором она пишет идеальную историю любви, которой у нее никогда не было.
Бунт без сепарации. Протест на фоне зависимости. Суть шоу такова: родные и близкие героинь не поддерживают выбор: кричат, ругают, ставят ультиматумы, отговаривают. Героини приходят на шоу, чтобы заручиться поддержкой и переубедить окружение. При этом работает двойная динамика: протест против семьи («чем больше запрещаете, тем больше я буду делать») и глубокая эмоциональная зависимость от семьи, нередко финансовая и жилищная. Они бунтуют, но не отделяются. Зэк становится не только объектом «любви», но и оружием в этом подростковом бунте. «Чем сильнее давление и бессилие родных, тем ценнее моя победа». За таким стремлением «победить» стоит задача доказать миру, что она существует, а её чувства и мнение имеют вес. Победа над родными становится символическим восстановлением собственной субъективности. Но удовлетворения, как мы видим, это точно не приносит.
Какие травмы стоят за таким выбором?
Травма привязанности. Мамы таких героинь – фигура, которая не дала двух главных вещей: безусловной любви и опыта безопасной близости. Вместо этого часто был холод, отвержение, стыжение, критика, либо, наоборот, чрезмерное вторжение и гиперопека.
Мать бессознательно дала запрет на удовольствие и счастье – либо своими запретами дочери, либо собственным примером. Часто такие мамы дали пример модели терпения как нормы: они сами были «ждулями», или находились в отношениях с тиранами, алкоголиками, то есть у них самих не было опыта здоровой близости.
Травма покинутого ребенка. Отец у таких героинь часто уходил физически или эмоционально. Бессознательный выбор звучит так: я выберу того, кто априори недоступен. Это безопасно, потому что он не сможет меня бросить. Психика хочет переписать сценарий: найти недоступного, и растопить лед в его сердце, но теперь в образе заключённого. Нередко в роду были зэки. Любовь к преступнику – способ сохранить связь с обесцененным образом отца. «Если я спасу такого же бандита, значит, и мой папа был не плохим, а просто непонятым».
Дочь вырастает и выбирает продолжение сценария семейных отношений: дистанцию, страдание, ожидание, холод, любовь за функцию.
Таким образом, выбор отношений с заключенным – логичное, адаптивное для психики решение. Если в детстве любовь была синонимом боли, ожидания, отвержения, дистанции, то женщина идет туда, где гарантированно получит именно такую модель любви.
Человеческая психика из раза в раз повторяет травму, полагая, что сможет ее разрешить. Но так не работает этот механизм. Разрешает травму лишь опыт новых отношений, опыт безопасной близости. Так психика растет, но только там, где есть реальный другой, а не фантазия за колючей проволокой.