Из серии «Лето в Берёзовке»
После истории с поляной Витя несколько дней был тише обычного. Ходил по двору у Нины Петровны, строгал палку, смотрел на дорогу, на реку, на лес за огородами и всё как будто что-то про себя думал.
Миша сперва решил, что тот наконец испугался по-настоящему и теперь будет держаться подальше и от всей этой чертовщины.
Но вышло наоборот.
Витя не испугался. Он обозлился.
Решил вдруг, что вокруг деревни слишком много всякой дряни развелось. Не говорил так при взрослых, но Мише однажды сказал:
— Ненормально это. Где ни плюнь, везде у вас что-нибудь да водится.
Они тогда сидели на старом поваленном бревне за огородами, грызли кислые яблоки и бросали огрызки в крапиву.
— Не “у вас”, а у нас, — сказал Миша. — Теперь и у тебя тоже.
— Не, я серьёзно. Колодец этот, поляна, ещё дед твой говорит, что в лесу шляются всякие. А если они в деревню полезут?
— Дед сказал, что лезут редко.
— "Редко" меня не устраивает.
Он сказал это так сердито, что Миша только и посмотрел на него.
Витя откусил яблоко, помолчал и вдруг добавил:
— Кто-то же с ними должен разобраться.
Миша сперва решил, что тот шутит. Но Витька не улыбался.
С того дня у него появилось новое дело.
Днём он вроде бы жил как раньше: таскал воду бабушке, бегал на речку, спорил с Мишей, кто дальше кинет палку, лазил в сарай к деду Ивану смотреть старые железки. Но голова его была занята другим. Он всё прислушивался, всё расспрашивал, всё старался выведать у взрослых побольше. Не прямо, конечно. Окольно.
У Нины Петровны спросил, правда ли, что раньше в лесу собаки пропадали. У бабушки Анны — чем пахнет полынь, когда она свежая. У деда Ивана дпже что-то узнать пытался, но дед тогда посмотрел на него так, что Витя сразу сделал вид, будто спросил просто так.
Но кое-что он всё-таки выяснил.
Выяснил, что до Купальской ночи осталось совсем немного, а в это время, по словам взрослых, нечисть “сильнее всего шевелится”. Выяснил, что полынь в деревне держат в каждом доме и не только от моли и для настоев.
И ещё выяснил главное: взрослые не собираются никуда идти и ни с чем бороться. Они просто знают, что происходит, и живут дальше.
Витьке это казалось почти трусостью.
На самом деле он просто был мальчишкой. Упрямый, взбалмошный, а после колодца и поляны ещё и обиженный на самого себя. Ему хотелось не сидеть и бояться, а сделать что-то такое, после чего всё встанет на свои места. Чтобы лес снова был просто лесом, а не местом, где разгуливает нечисть.
Он и придумал.
Однаждый утром, когда бабушка Анна разбирала на кухне сушёные травы, а Миша сидел у окна и отгонял комаров газетой, Витька с бабушкой пришёл за бидоном от молока. Пока женщины разговаривали, дед Иван возился во дворе, а Миша сражался газетой с коморами, Витька сунул засушенную полынь в бидон.
Когда бабушка Анна опять полезла на полку, нахмурилась и сказала:
— Странно, — сказала она. — Вчера ведь больше было.
— Чего? — спросил Миша.
— Полыни.
Он ничего не ответил, но сразу всё понял.
После обеда Витя посвистел у калитки.
— Выходи.
Миша вышел и сразу увидел у него за пазухой торчащие серо-зелёные стебли.
— Это ты у бабушки взял?
— Взял немного. Потом верну.
— Траву засушенную не возвращают, если уже спер, — сказал Миша. — И зачем она тебе?
Витя оглянулся на дорогу и понизил голос:
— Сегодня ночью пойдём в лес.
— Не пойдём.
— Пойдём.
— Зачем?
— Сидеть и ждать, пока нас всех тут на косточки разберут, я не собираюсь.
Миша уставился на него.
— Ты совсем, что ли?
— А что? Полынь есть. Спички есть. Фонарь я у бабки возьму. Рогатину сделаем.
— Какую ещё рогатину?
— Обычную.
Витя говорил об этом с таким деловым видом, будто собирался не на нечисть охотиться, а на рыбалку.
— Витя, ты дурак, — сказал Миша.
— А ты трус.
Это было сказано без злобы, но Мишку всё равно задело.
Он знал, что идти нельзя. Но и бросать Витьку одного было нельзя. Тот ведь и правда пойдёт. Один, в сумерках, с ворованной полынью, со спичками и палкой. И тогда уже случится что-нибудь совсем дрянное.
— Ладно, но только, чтобы ты один во что-то не вляпался, — сказал Миша.
Витя ухмыльнулся.
— Ну вот. Я же говорил, пойдёшь.
К вечеру они приготовили всё, что Витя считал нужным.
Старую палку с раздвоенным концом, которую он называл рогатиной. Карманный фонарь. Коробок спичек. Кусок бечёвки. Полынь он раздербанил на две части и одну сунул Мише.
— Держи. Мало ли, что мы там встретим.
Миша взял только потому, что спорить уже было бесполезно.
Дождались позднего вечера, когда в доме у деда Ивана погасили свет, а у Нины Петровны только телевизор бубнил за стеной, и выскользнули через огороды. Небо было ещё светлое, но затянуто тучами. С реки тянуло холодком. Комары вились над канавой.
— Ты хоть знаешь, куда идти? — спросил Миша.
— Знаю.
— Откуда?
— Я слышал, как дед твой говорил про старую делянку и про лесную избушку.
— Он не тебе говорил.
— Какая разница?
Они пошли не к реке и не к поляне, а в другую сторону, за деревню, туда, где дорога сперва шла мимо заросшего покоса, потом сворачивала к старой вырубке, а дальше терялась между соснами. Там когда-то работали лесники. Дед Иван несколько раз упоминал лесную избушку, где зимой ещё можно было укрыться, если в лесу метель застанет.
Лес встретил тишиной. Деревня осталась позади, и сразу стало слышно, как шуршит их одежда, как трещит под ногами сушняк и как далеко наверху, шепчутся кроны деревьев.
Витя шёл первым. Палку держал поперёк груди, будто и правда ждал, что на него сейчас кто-то бросится. Полынь торчала у него из кармана.
— Если кого увидим, ты не ори, — сказал он.
— Кого увидим?
— Ну кого надо.
— А если никого?
— Тогда просто домой пойдём.
Миша ничего не ответил.
Он уже жалел, что пошёл.
Шли ребята через сосны, мох, муравейники, чёрные лужицы в колеях. Потом начали попадаться места похуже: коряги, густой молодняк, поваленные стволы. Воздух там был глухой, смолистый. И всё время казалось, что за ними кто-то следит.
— Ты слышал? — шепнул Витя — Будто ходит кто-то.
— Это мы ходим.
— Нет. Вон там. Справа.
Миша прислушался. И правда. Где-то правее хрустнул сучок. Потом ещё один. Потом тихо, совсем по-собачьи, тявкнуло.
Они оба замерли.
— Лиса, может, — прошептал Миша.
— Какая лиса так тявкает?
Впереди между стволами мелькнуло что-то чёрное, низкое и шерстяное. Собака. Или показалось, что собака. Маленькая, быстрая. Она выбежала на тропу, остановилась на миг и будто оглянулась.
— Видел? — шепнул Витя.
Миша кивнул.
— Чья-то деревенская, может?
— В деревне таких собак точно нет, — ответил Витя, и голос у него стал не такой уверенный, как прежде.
Чёрная собачка ещё раз мелькнула впереди и исчезла.
Миша вспомнил, как дед однажды говорил: в лесу не всё подряд надо считать зверем только потому, что оно мелкое и хвостатое. Тогда он не придал этому значения. Теперь придал.
— Пойдём назад, — сказал он.
— Поздно, — ответил Витя. — Мы почти пришли.
— Куда пришли?
— Вон.
Между соснами темнела избушка.
Маленькая, перекошенная, с провалившимся углом крыши. Дверь на месте, окно одно, слепое, заткнутое изнутри доской. Вокруг — старая вырубка, заросшая малиной и молодыми ёлками. На первый взгляд ничего особенного. Но Мише с первого же взгляда не понравилось место. Воздух там был холодный. И земля какая-то не такая: вместо сухого мха сырая, чёрная, будто недавно тут прошёл дождь, хотя дождя не было уже третий день.
— Ну вот, — сказал Витя, пытаясь звучать бодро. — Если кто и шастает, то точно тут.
— С чего ты взял?
— А где ему ещё быть? В избе, где никто не живёт.
Он подошёл к двери и толкнул её палкой. Дверь скрипнула и приотворилась.
Изнутри пахнуло плесенью, старой золой и чем-то ещё. Не гнилью. Хуже. Сырым звериным духом, как будто тут не то спали, не то линяли.
— Давай домой, а? — сказал Миша.
— Да что ты всё “домой”?
Витя шагнул в избушку первым. Миша за ним.
Внутри было тесно. Голые нары вдоль стены. Чёрный очаг. Куча щепок в углу. На полу — хвоя, перья, старый мусор. И ощущение, что сюда недавно кто-то заходил.
— Зажигай фонарь, — сказал Витя.
Фонарь дрогнул в его руке и осветил нары.
На досках темнели длинные царапины.
— Это что такое? — спросил Миша, хотя спрашивать было бессмысленно.
— Может, собака, — ответил Витя.
Но собака так не дерёт дерево. Да и царапины были слишком высоко, почти на уровне груди взрослого человека.
В очаге лежала старая зола. Витя присел перед ним и начал возиться со спичками.
— Ты чего делаешь?
— Огонь разожгу.
— Зачем?
— Дед твой говорил, нечисть огня боится.
— Он не так говорил.
— А как?
Миша не успел ответить.
Снаружи кто-то отчётливо прошёл вдоль стены.
Медленно. Сухо шаркая чем-то по брёвнам.
Витя застыл. Спичка догорела у него в пальцах, и он выругался шёпотом.
Вторую спичку он чиркнул уже дрожащей рукой. Щепки не сразу, но занялись. В очаге вспыхнул маленький рыжий огонь. Витя торопливо сунул туда ещё щепок, потом выдернул из кармана полынь и бросил сверху.
Запах пошёл резкий, горький, такой густой, что у Миши сразу защипало в носу.
Снаружи что-то ударило в стену. Один раз. Потом ещё.
Тяжело. Глухо. Как будто в бревно толкались спиной.
— Господи, — выдохнул Миша.
— Молчи, — так же шёпотом ответил Витя, и по голосу было слышно, что он сам на грани.
Снаружи тихо захихикали.
Именно захихикали. Не по-мужски, не по-женски. Коротко, сипло, в самую щель между брёвнами. Потом с другой стороны кто-то вдруг окликнул:
— Вить...
Миша почувствовал, как у него всё внутри похолодело.
Голос был знакомый. Почти как у Нины Петровны, только не совсем. Будто кто-то очень старался сказать её интонацией.
— Витенька... выходи.
Витя побелел. Он даже рогатину поднял, хотя от неё не было никакого толку.
— Не слушай, — сказал Миша.
Снаружи снова засмеялись. На этот раз дальше. Потом ближе. Потом будто кто-то задел рукой оконную раму.
— Миша, — сказал Витя глухо. — Оно меня знает.
— Знает, и что?
— А если дверь откроет?
— Не откроет.
Он сказал это наугад. Просто потому, что надо было что-то сказать.
Снаружи послышался лай.
Тот самый, собачий, который они уже слышали на тропе.
Чёрная собачка проскочила перед щелью у двери так быстро, что они увидели только кусок спины и два блеснувших глаза.
Потом кто-то снова окликнул, уже совсем другим голосом:
— Миш...
Теперь это было похоже на деда Ивана. Так похоже, что Миша невольно шагнул к двери.
И в тот же миг Витя схватил его за рукав.
— Ты чего?
Миша сам не понял.
С улицы ударило так, что дверь дёрнулась на петлях.
В очаге затрещала полынь. Дым пошёл гуще. От него мутилось в голове, но вместе с этим стало как будто легче думать.
— Нам нельзя тут сидеть, — сказал Витя. — Дыма надышимся.
— А снаружи можно?!
— Не знаю.
Он вдруг стал совсем не тем Витей, который храбрился днём. Голос остался тот же, а лицо сделалось совсем растерянным и детским.
— Это ты хотел охотиться, — сказал Миша и сразу пожалел.
Снаружи стало тихо, но тишина была хуже ударов.
Потом кто-то медленно провёл ногтем по двери. Сверху вниз.
Миша понял, что сейчас или они что-то сделают, или помрут прямо в заброшенной избушке от страха и дыма.
Он начал вспоминать слова деда. В голову шли только обрывки рассказов. Про огонь. Про то, что в лесной избе сперва нужно “попроситься”. Про то, что если в лесу тебя за нос водят, надо выворачивать одежду. Раньше это казалось какой-то стариковской ерундой. Сейчас уже не казалось.
— Кепку задом наперёд надень, — сказал он Витьке.
— Чего?
— Кепку поверни.
— Зачем?
— Надо.
Витя машинально повернул кепку козырьком назад.
— И рубаху выверни.
— Ты сдурел?
— Выворачивай!
Витя смотрел секунду, потом начал дёргать рубаху через голову. Миша тоже стянул свою футболку и вывернул. В тесной избушке, в дыму, при тусклом огне они возились с одеждой, цепляясь локтями за нары, и это было бы смешно, если бы не лай снаружи и не то, как кто-то вдруг тихо прошёлся по крыше.
Когда они оделись обратно, дверь уже не дрожала. За стеной снова стало тихо.
— Теперь что? — спросил Витя.
— Не знаю.
— Отлично.
Миша сглотнул.
— Надо попросить, чтоб выпустили нас.
— Кого?
— Лесного духа. Лешего. Не знаю. Дед говорил что-то такое.
Витя уставился на него.
— Ну давай. Проси.
И тогда Миша, сам не зная, насколько это глупо, сказал в темноту за дверью:
— Батюшка лесной... выпусти домой. Мы дурного не хотим. Мы уйдём.
Тишина.
Потом где-то совсем близко в ответ будто вздохнули.
И сразу после этого черная собачка тявкнула один раз — коротко, уже не у двери, а будто дальше, на тропе.
Витя медленно поднял голову.
— Слышал?
Миша кивнул.
— Пошли?
— Пошли.
Он подхватил из очага горящую щепку, но та почти сразу погасла. Тогда Витя сунул в тлеющую полынь ещё сухих стеблей, вытащил один дымящийся пучок и сказал:
— С этим.
Дверь открывали вместе. Снаружи никого.
Только вечер уже почти кончился. Между соснами стоял сизый сумрак. У порога чётко отпечатались следы, будто тут несколько раз прошлись босыми мокрыми ногами. Но рядом с ними виднелись и мелкие собачьи.
— Не всматривайся, нельзя — сказал Миша.
Они вышли.
Чёрная собачка стояла между молодыми ёлками впереди. Маленькая, поджарая, хвост крючком. Увидела их, отбежала на несколько шагов и оглянулась.
— Это она нас выводит? — шепнул Витя.
— Не знаю. Только не отставай.
Они пошли за ней.
Собака бежала не по той тропе, по которой они пришли, а чуть правее, через мох и бурелом. Но шла уверенно, не петляя. Дымящаяся полынь чадила у Вити в руке, оставляя горький след. Несколько раз справа и слева снова трещали ветки, будто кто-то шёл параллельно. Один раз Мише почудилось между стволами длинное серое лицо без бровей. Он не стал присматриваться.
Потом всё резко кончилось.
Вдруг снова стали слышны комары, их собственные шаги, далёкий крик птицы. Мох под ногами сменился песком. Впереди забелел просвет дороги. Чёрная собачка выскочила на край вырубки, постояла и исчезла, словно её и не было.
Мальчишки вышли на знакомую колею и только тогда остановились.
У Вити губы дрожали. Миша чувствовал, что сам, наверное, выглядит не лучше.
— Это не охота была, — сказал он — Ты чуть нас не угробил.
— Знаю.
Витя опустился на пень и уткнулся лбом в колени. Сидел так с минуту. Потом сказал глухо:
— Я думал, если первым в атаку пойти, оно испугается.
— Оно — не собака деревенская.
— Теперь понял.
Домой они добрались уже в настоящих сумерках.
У калитки их ждали.
Дед Иван стоял молча, в телогрейке на плечах, хотя вечер был тёплый. Рядом — бабушка Анна. Чуть поодаль — Нина Петровна, босая, с непокрытой головой и таким лицом, что Витя сразу втянул шею.
Никто не кричал и это было хуже всего.
Дед Иван взял у Вити остаток полыни, понюхал, посмотрел на обгорелый край и спросил:
— В лесную избушку ходили?
Витя молчал.
— Ходили, — ответил за него Миша.
— Полынь кто стащил?
— Я, — сказал Витя.
Дед постоял ещё немного, потом спросил совсем спокойно:
— Кто вас вывел?
Они переглянулись.
— Собака, — сказал Миша.
Нина Петровна выдохнула так, будто у неё в груди всё это время камень лежал.
Дед кивнул, словно что-то для себя подтвердил.
— Запомни раз и навсегда. На нечисть не охотятся. Её не выманивают, не дразнят и не ходят к ней доказывать, какой ты смелый. В лесу хозяин не ты.
Витя стоял красный, грязный, в вывернутой рубахе, и впервые за всё лето у него был такой вид, будто он сейчас заплачет.
— Я хотел как лучше, — выдавил он.
— Все беды от этого и бывают, — сказал дед.
Ночью Миша долго не мог уснуть. Под окном стрекотали кузнечики. Нина Петровна пол ночи отчитывала Витю так, что было слышно у Миши дома. Потом всё затихло. Пахло дымом, сушёной травой и лесом, который будто притащился за ними до самого дома и не хотел уходить.
Перед тем как лечь, дед Иван вынес на крыльцо горсть золы из печи, соль из узелка и рассыпал у ступенек. Потом долго стоял в темноте и смотрел в сторону леса.
Наутро Витя был тихий, как после болезни. Сам отнёс бабушке Анне оставшуюся полынь и попросил прощения. Бабушка ругать не стала. Только сказала:
— Полынь — не деревянное ружьё, чтобы ей махать направо и налево.
Дед Иван после завтрака позвал мальчишек с собой.
Они пошли недалеко — к самому краю деревни, где начиналась старая дорога в лес. Дед остановился у первой сосны, снял кепку и постоял молча. Потом положил на пень кусок хлеба, три щепотки соли и веточку свежей полыни.
— Это зачем? — спросил Миша.
— Затем, — сказал дед. — Не всё в жизни надо брать нахрапом. Иногда сперва извиняются, а потом благодарят.
Они уже повернули домой, когда из-за сосен далеко-далеко тявкнула собака.
Витя сказал Мише так тихо, чтобы дед Иван не услышал.
— Бабушка отцу утром звонила. Сказала забирать меня домой, я подслушивал. Если заберёт, то как ты один-то со всем этим справишься?
Мишка только хмыкнул.