«Это была красота мотыльковая… и, кажется, стоит только пробежать по платформе хорошему ветру или пойти дождю, чтобы хрупкое тело вдруг поблекло и капризная красота осыпалась, как цветочная пыль». Чехов А. П. “Красавицы”
Красота, господа мои — это отнюдь не божий дар, как наивно полагают поэты и романтики пубертатного периода. Красота — это древнее, алчное и глубоко языческое божество. А всякое уважающее себя древнее божество требует регулярных, обильных и, желательно, кровавых жертвоприношений. И на алтарь этот всегда кто-нибудь ложится. Вопрос лишь в очередности.
Она прибыла в наше заполярное ЗАТО с благословенного юга, из Таганрога, привезя с собой в волосах запах теплого Азова, а на коже — персиковый бархат щедрого степного солнца. Сюда, в царство вечной мерзлоты, гудящих реакторов и спиртовой тоски, она впорхнула под руку с молоденьким лейтенантом. Юный флотоводец светился от счастья, как шкала радиометра, еще не подозревая, что он в этой истории — лишь ракета-носитель, чья задача — вывести ценный груз на орбиту и бесславно сгореть в плотных слоях атмосферы.
Заселили их, как водится, в «малосемейку» — архитектурное издевательство над человеческим достоинством, где кухня плавно переходила в туалет, а коридор отсутствовал как класс.
Красоты она была небывалой. Канонической. Смертоносной. Вместе с ней в эту бетонную конуру въехало монументальное сооружение — огромное трюмо размером два на два с половиной метра. Это был не предмет мебели, это был иконостас. Жертвенник. Перед ним она проводила все свободное время. Пока другие гарнизонные дамы, кутаясь в пуховые шали, лузгали семечки перед пузатыми телевизорами «Рубин», она смотрела в зеркало. Трюмо было уставлено батареями бутылочек, стройными шеренгами флаконов и всей той немыслимой косметической роскошью, которую только можно было добыть в позднем СССР через фарцовщиков, военторг и связи в торгпредствах.
Ее устроили в местную школу методистом. Но методист из нее был, как из торпеды балерина. На педсоветах ее регулярно и злобно песочили за то, что вместо изучения планов советского просвещения она часами, с религиозным экстазом, пялилась на свое отражение в карманном зеркальце, наводя марафет. Она не служила образованию. Она служила Красоте.
Но вскоре чеховская тоска по идеалу столкнулась с суровой политической экономией закрытого гарнизона. Девушка она была неглупая, с хорошим южным, купеческим глазомером. Оглядевшись, она быстро провела инвентаризацию: люди постарше званием имели трехкомнатные квартиры в новых «панельках», ковры, хрусталь, «Волги» и спецпайки, от которых пахло копченой колбасой и властью.
Она посмотрела на своего лейтенанта. Лейтенант был симпатичен, горяч в постели и предан, как сеттер. Но в системе гарнизонных координат он был дешевой акцией. Она поняла, что страшно, непростительно продешевила. И тогда ее дивные, подведенные французской тушью глаза начали хищно сканировать горизонт в поисках альтернативы с большими звездами на погонах.
Однако она не учла одного фундаментального закона. Жены атомного подплава — это вам не тургеневские барышни. Это тяжелая палубная авиация. Это особый монашеско-боевой орден, обладающий цепкой, бульдожьей хваткой. Они держали своих высокопоставленных мужей за горло так крепко, что у тех порой синели лица. Жена капитана такого-то ранга могла, скрипя зубами, закрыть глаза на мелкий тактический блуд благоверного в командировке. Но развод? Уход из семьи? Отдать с таким трудом выкормленного, выпестованного будущего адмирала какой-то таганрогской пигалице? Это был стратегический крах. Это было недопустимо.
Когда теневой женсовет прочухал хищнические настроения вновь прибывшей лейтенантши, маховик инквизиции завертелся.
Случилось это полярной ночью. В гарнизоне, где снег летит горизонтально, а темнота хоть глаз выколи, всякое бывает. В темном, промерзшем подъезде малосемейки из мрака вдруг материализовалась Немезида. Злые языкычки позже шептали, что это была монументальная супруга одного капитана третьего ранга, чью орбиту наша красавица попыталась слегка искривить.
Немезида действовала молча и страшно. С красавицы была сорвана статусная песцовая шапка, после чего ее с крестьянской основательностью оттаскали за дивные южные кудри. Оттаскали так, что вырванные локоны ее роскошных волос летали по лестничной клетке еще несколько дней, напоминая о бренности земной красоты. После этой экзекуции жрица трюмо была вынуждена купить и носить шиньон и слой в тонального крема на лице. Божество Красоты приняло первую, гематомно-волосяную жертву.
Дальше жертвы пошли косяком.
Первым на алтарь рухнул законный муж. В процессе попыток пришлюзовать себе кого-нибудь из старших офицеров, его неблаговерная супруга с лейтенантом рассталась. Но от этого брака случился ребенок, который совершенно не вписывался в архитектуру ее новой жизни. Она легко и непринужденно скинула дитя бывшему. Лейтенант, ошалевший от такого пике, сначала отправил ребенка своей матери, а потом, сломавшись под тяжестью гарнизонных сплетен и рухнувшей жизни, и вовсе ушел с флота. Списался на берег. Сгорел в атмосфере, как первая ступень ракеты.
Следующей жертвой пал старпом. Целый капитан второго ранга, морской волк, у которого бес так мощно ударил в ребро, что пробил грудную клетку. Старпом потерял берега. Но его законная супруга, помня заветы женсовета, терпеть этот цирк не стала. Был грандиозный скандал, партком, развал карьеры. За старпомом, как лемминги со скалы, последовали еще несколько офицеров разных чинов и калибров. Жизни рушились, семьи трещали, а она оставалась всё такой же красивой, поправляя шиньон перед своим гигантским трюмо.
Но в какой-то момент гарнизонный воздух, пропитанный ненавистью обманутых жен и перегаром влюбленных мичманов, стал ей душен. Масштаб не тот. И она рванула покорять Москву.
Но Москва слезам не верит, а красивым провинциалкам — тем более. В столице она была -лимитой", и таких красавиц с амбициями было как собак нерезаных. На каждого генерала приходилось по батальону таких таганрогских нимф. Ее исключительность стремительно девальвировалась.
И тут в ней проснулся гений комбинаторики. Поняв, что на внутреннем рынке ловить нечего, она решила выйти на международную арену. Она устроилась в какой-то кружок интернациональной переписки — тогда было модно помогать советским пионерам писать письма детям стран соцлагеря: ГДР, Венгрии, Чехословакии.
Там, среди стопок детских писем с марками, она вычислила нужного чехословацкого мальчика. Аккуратно навела справки, кто у мальчика папа. Папа оказался вполне состоятельным (по меркам соцлагеря) чехом и (о, счастье!) - вдовцом. И она начала переписываться с ПЕРСПЕКТИВОЙ.
Это была блестящая, хладнокровная эпистолярная спецоперация с изучением особенностей моравского диалекта. Письма с фотографиями летели через границы, пробивая Варшавский договор. В итоге чех, одурманенный фотопортретами славянской богини, пригласил ее...
Но прежде чем сменить арктический норд на моравский ветерок, ей пришлось пройти через такие круги бюрократического ада, по сравнению с которыми чистилище Данте казалось детской песочницей. Выезд бывшей насельнице закрытого гарнизона в страну народной демократии в те годы был делом почти мистическим. Ей предстояло доказать «Первому отделу», парткому и лично Господу Богу, что ее моральный облик тверже брони ракетной шахты, а сама она не везет за кордон государственную тайну в виде схемы расположения гарнизонных помоек.
Чего ей стоило одно только разрешение на посещение Чехословакии! Она обивала пороги ОВИРа с упорством маньяка, выстаивая очереди в кабинеты, пропахшие казенным сукном и немытыми надеждами. Она ложилась своими дивными южными ложеснами на холодные столы советско-чешской бюрократии, превращая каждый визит в акт высокого дипломатического соблазна. Там, где бессильны были справки и ходатайства, в ход шел тяжелый калибр: томный взгляд из-под шиньона, случайное касание перстнями потертой папки и тот специфический аромат «Клима», от которого у седых полковников КГБ начинали дрожать поджилки и расплываться перед глазами параграфы секретных инструкций.
Она штурмовала эти бастионы, аки Потемкин Измаил. Чтобы разрешить этот мезальянс, ей пришлось выдержать перекрестные допросы дам из комиссий по выезду — женщин с лицами, напоминающими бетонные надолбы, в чьих душах давно отцвели все цветы, кроме гвоздик на Первое мая. Она каялась, лгала, обольщала и снова лгала, закладывая в ломбард судьбы свою честь, прошлое и будущее. Бюрократическое чрево системы долго не хотело ее переваривать, выплевывая обратно в серость ЗАТО, но Красота, как мы помним, требовала жертвы — и она принесла её, окончательно и бесповоротно выжегши в себе всё то, что когда-то называлось душой, ради загранпаспорта и одной-единственной визы.
И вот, наша героиня с триумфом упаковала чемоданы и отбыла в благословенную Моравию.
Она ехала туда как императрица в изгнании, ожидая увидеть пражские кофейни, хрусталь «Богемия», вкусить водички из бюветов Карловых Вар, и была полностью готова погрузиться в буржуазный уют европейского социализма.
Но Начальник Верховного Небесного ОВИРа, как известно, обладает весьма специфическим чувством юмора. Вместо пражских огней ей досталось крепкое чешское село. Вместо аристократа — хороший, запойный чешский бухарик. А вместо светских раутов — настоящее, кондовое европейское хозяйство: свиньи, куры, коровы и навоз.
И тут, на моравских просторах, с ней случилось чудо. Почти толстовское перерождение.
Вдруг выяснилось, что ей, южной девочке, разрушительнице гарнизонов и покорительнице старпомов, до одури нравится возиться… со скотиной! Это было ее истинное призвание, спавшее под слоями французской пудры.
Она с энтузиазмом засучила рукава. Она стала бить своего пьяного чешского мужа так, как ее саму когда-то били в темном гарнизонном подъезде. Она взяла хозяйство в стальные ежовые рукавицы. Она стала классической, каноничной злой мачехой для его детей, гоняя их по двору мокрой тряпкой.
Из Чехословакии она больше никуда не уехала. Забот полон рот: то опорос, то удой, то мужа из корчмы тащить.
Она сама не заметила, как и куда делась ее смертоносная красота. То огромное, два на два метра, трюмо так и осталось стоять в брошенной гарнизонной малосемейке, слепо отражая облупившуюся краску казенных стен. Лицо ее обветрилось, кудри поредели окончательно, а в довесок к отвратительному, сварливому характеру у нее отросла колоссальная, тяжелая крестьянская корма.
Иногда, по вечерам, когда чешский муж уже тяжело и с присвистом похрапывал на пуховых перинах, а во дворе стихала возня домашней птицы, она садилась у окна, тяжело опираясь пухлыми локтями о подоконник. Она смотрела в темные моравские поля и от нечего делать пыталась вспомнить лицо того молоденького лейтенанта, с которым когда-то приехала из Таганрога. Или профиль старпома.
Но лица странным образом стирались, ускользали, растворялись в памяти, как дым. Вспоминалась почему-то только сорванная в темном подъезде песцовая шапка, да скрип заполярного снега под модными сапожками.
Она зевала, крестила (как некогда делала ее бабка) свой некогда красивый рот привычным, размашистым крестом и равнодушно думала о том, что завтра нужно вставать затемно: у свиноматки ожидался опорос, а старшему пасынку давно пора бы надрать уши за безделье.
И если бы ей сейчас сказали, что когда-то из-за её неземной красоты рушились судьбы, ломались карьеры и спивались блестящие морские офицеры, она бы только непонимающе хлопнула выцветшими глазами, вытерла руки о фартук и пошла задавать скотине корм.
Жизнь брала свое — тихо, буднично и неумолимо. И, в сущности, всё это было уже совершенно не важно.