Анна смотрела в окно кухни, где осенний дождь размывал очертания дворовой площадки.
Качели, на которых прошлым летом качалась её пятилетняя Маша, теперь раскачивались пустыми, проржавевшими цепями.
На подоконнике остывала чашка с чаем, который она заварила ещё час назад и так и не притронулась к нему.
Телефон завибрировал. Она не взглянула на экран — и так знала, кто звонит. Вибрация стихла, но через несколько секунд повторилась снова.
— Мам, ты чего не берёшь? — Маша стояла в дверях, держа в руках раскраску с единорогами. — Там телефон гудит.
— Ничего важного, зайка, — Анна улыбнулась дочери той самой улыбкой, которая стоила ей всё больше усилий с каждым месяцем. — Иди дорисовывай, я сейчас приду смотреть.
Маша, удовлетворённая ответом, скрылась в комнате. Анна взяла телефон. Три пропущенных от отца.
Сорок седьмой, сорок восьмой, сорок девятый вызов за этот месяц. Она перестала отвечать три недели назад, после того случая в супермаркете. Но сегодня женщина почему-то нажала «ответить».
— Анна! — голос Бориса звучал так, будто они разговаривали вчера. — Привет, дочка! А я тебе звоню, звоню. Ты чего трубку не берёшь?
— Здравствуй, пап.
— Слушай, тут такое дело. Мне нужно в центр съездить, к врачу. А денег ни копья, ты же знаешь. Переведи сколько-нибудь на карту, а? Тысячи три хватит, на проезд и там, по мелочи.
Анна закрыла глаза. Ей было тридцать пять. Она работала администратором в стоматологической клинике, снимала квартиру, растила дочь одна после развода, который случился три года назад.
И каждый месяц Борис просил у неё деньги. Иногда по пять тысяч, иногда по десять.
«На проезд», «на лекарства», «на операцию соседу», «на похороны троюродной тёти, которую ты не знаешь».
Деньги никогда не возвращались. И когда она начинала считать — сколько ушло за последние пять лет, — у неё начинала болеть голова.
— Пап, я перевела тебе в прошлый раз пять тысяч. Ты сказал, что вернёшь через неделю. Это было два месяца назад.
— Верну, верну, — голос Бориса стал чуть тише, но не потому, что он смутился, а потому, что он готовил следующий аргумент. — Просто сейчас ситуация, понимаешь? Ты же не хочешь, чтобы твой отец по улицам ходил больной?
— Какой больной? Что у тебя случилось?
— Давление, дочка, скачет. Мне кардиолог сказал, что если не наблюдаться, то инсульт может быть. Ты этого хочешь?
Она знала эту тактику. Отец никогда не работал. Шестьдесят лет — и ни одного официального трудового дня за всю жизнь.
Он был красавцем в молодости, Анна помнила старые фотографии — высокий, кучерявый, с весёлыми глазами.
Мама говорила, что он умел очаровать любую женщину за пять минут. И очаровал — её, а потом ещё десяток других, пока мама не собрала вещи и не ушла, когда Анне было семь.
— У тебя есть пенсия, — сказала Анна. — Ты получаешь социальную.
— Ха! Пенсия! — Борис хмыкнул так, будто она предложила ему питаться одуванчиками. — Пять тысяч четыреста рублей, дочка. На что их хватит? На хлеб и воду.
— Ты мог бы работать. Охранником, сторожем, кем угодно. Мужчины в шестьдесят работают.
— Ах, работать! — голос его зазвенел обидой. — Я всю жизнь работал! Душой работал! Ты не понимаешь, я человек творческий. Меня не для завода мать рожала.
Анна молчала. Она знала эту песню наизусть. «Творческий человек», который тридцать лет жил у разных женщин, переезжал из одной съёмной комнаты в другую, брал деньги у всех, кто давал, и исчезал, когда наступало время платить по счетам.
— Алло? Ты слушаешь?
— Слушаю.
— Так переведёшь?
Она хотела сказать нет и даже открыла рот, чтобы сказать это твёрдое, железное «нет», которое так долго училась произносить, но вместо этого услышала:
— Сколько?
— Три тысячи. Или четыре, если можешь. Давай четыре, у меня ещё проездной закончился.
— Сейчас переведу.
Она положила трубку, открыла приложение банка и перевела четыре тысячи на карту, привязанную к номеру отца.
Маша звала её из комнаты: «Мам, смотри, я придумала единорогу имя!» Анна улыбнулась, пошла смотреть, но в голове уже крутился тот самый день, после которого она перестала отвечать на звонки.
Тогда было воскресенье. Анна думала, что они просто погуляют — она, Маша и дедушка.
Борис сам позвонил и сказал: «Давно внучку не видел, соскучился. Давай в парк съездим, мороженое купим».
Она обрадовалась. Маша тоже обрадовалась, когда узнала, что приедет дедушка Боря.
— Дедушка приедет? Правда? — девочка прыгала на диване. — Он мне шоколадку обещал! В прошлый раз привёз большую-пребольшую!
Анна помнила ту шоколадку. «Алёнка», обычная плитка за шестьдесят рублей, которую Борис торжественно вручил внучке, будто это был бриллиант.
Маша тогда съела половину и поделилась с мамой. «Дедушка самый лучший», — сказала она.
В то воскресенье Борис приехал на такси. Анна удивилась — обычно он экономил на всём, но такси вызывал регулярно.
«Ноги болят, дочка, в автобусе не могу, давка», — объяснял он. Такси остановилось у подъезда, из него вышел Борис в своём единственном приличном пиджаке, который носил уже лет пятнадцать, и с улыбкой до ушей.
— А вот и я! — мужчина раскрыл объятия. — А где моя любимая внученька?
Маша выбежала навстречу, повисла на шее. Борис погладил её по голове, потом поднял глаза на Анну.
— Дочка, выручи. С водителем расплатиться надо, а у меня только крупная купюра, он сдачу не даёт. Дай пятьсот рублей, а я тебе потом отдам.
Анна полезла в кошелёк. Пятьсот рублей — не деньги, конечно. Она отдала. Борис сунул купюру водителю, тот что-то буркнул и уехал.
— Ну что, в парк? — Борис взял Машу за руку. — Пойдём, там аттракционы, карусели.
— А шоколадка? — напомнила Маша.
— Будет тебе шоколадка, будет, — заверил дедушка. — Сначала парк, потом шоколадка.
Они доехали до парка на автобусе. Борис, конечно, заплатил за себя мелочью, которую достал из внутреннего кармана пиджака.
Анна заплатила за себя и за Машу. В парке было хорошо — деревья ещё стояли зелёные, работал фонтан, играла музыка.
Маша каталась на цепочной карусели, потом на паровозике. Борис стоял рядом, улыбался, махал рукой:
— Смотри, дочка, как Маша радуется! Главное, чтобы дети были счастливы, правда?
Потом они захотели есть. Анна купила три хот-дога и три стаканчика газировки — ещё тысяча рублей.
Борис ел с аппетитом, рассказывал какие-то истории из своей молодости, как чуть не стал актёром, как его приглашали в театр, но он отказался, потому что не хотел «прогибаться под систему».
— А сейчас бы ты была дочкой известного артиста, — подмигнул отец Анне. — Но судьба, что поделать.
Маша потянула его к ларьку с игрушками. Борис посмотрел на цены и покачал головой:
— Дорого, внученька, дорого. Вон в том магазине за углом такие же в два раза дешевле. Давай потом сходим.
— Ты же обещал шоколадку, — напомнила Маша.
— Обещал, обещал, — Борис похлопал по карманам. — Ой, кажется, я деньги в другой куртке оставил. Анна, у тебя есть? Дай тысячу, я куплю внучке шоколадку и тебе потом отдам.
Анна достала ещё тысячу. Борис взял деньги, подошёл к ларьку, выбрал шоколадку — самую дешёвую, какую нашёл, за восемьдесят рублей, — и протянул Маше.
— Вот, держи, моя хорошая. Самая вкусная.
Маша радостно захлопала в ладоши. Анна смотрела на отца и чувствовала, как внутри неё что-то закипает.
Тысяча рублей на шоколадку за восемьдесят? Девятьсот двадцать рублей сдачи? Но Борис уже спрятал кошелёк в карман и не собирался ничего отдавать.
— Пап, а сдача?
— Какая сдача, дочка? Я всё потратил.
— Ты взял тысячу. Шоколадка стоит восемьдесят. Где остальные девятьсот двадцать?
Борис посмотрел на неё с лёгким недоумением, будто она спросила что-то неприличное.
— Да мне еще сигареты нужно купить и хлеб...
— Но ты же сказал, что купишь только шоколадку.
— Я и купил, — он указал на Машу, которая уже разворачивала фольгу. — Вон, ест твоя дочка шоколадку. Что тебе ещё надо?
Анна промолчала. Она не хотела при Маше устраивать скандал. Но внутри всё кипело.
Это был не первый раз — Борис постоянно «занимал» деньги на мелкие расходы, а потом делал вид, что разговор был о другом.
Или говорил: «Я же тебе тогда помог, ты забыла?» Помогал он редко и всегда так, что помощь эта обходилась Анне дороже, чем если бы она справилась сама.
Они погуляли ещё час. Маша была счастлива, бегала по дорожкам, собирала жёлтые листья.
Борис шёл рядом с Анной и рассказывал, как ему тяжело живётся, как его никто не понимает, как все вокруг только и хотят, чтобы он умер поскорее и квартиру оставил.
— Какую квартиру, пап? У тебя нет квартиры.
— Ну, условно, — отмахнулся он. — Я образно.
Когда они вернулись к остановке, Борис сказал, что поедет на такси, потому что устал и ноги болят.
И, разумеется, попросил у Анны ещё пятьсот рублей на дорогу. Она дала. Потому что всегда давала. Потому что не могла сказать нет человеку, который когда-то, в редкие минуты хорошего настроения, брал её на руки и кружил по комнате, и она верила, что он самый лучший папа на свете.
Вечером того же дня Анна зашла в мобильное приложение и посчитала, сколько перевела отцу за последний год.
Сорок три тысячи рублей за год, в котором сама экономила на новых сапогах, потому что Маше нужна была школьная форма, а коммуналка выросла, и зарплату задержали на две недели.
Она позвонила отцу. Не чтобы просить деньги обратно — она уже знала, что это бесполезно. Просто хотела сказать: «Папа, мне трудно, я не могу тебе больше помогать».
— Алло? — голос Бориса был весёлым, на заднем плане играло радио. — Ань, привет! А я как раз хотел тебе звонить. Слушай, тут такая тема — сосед мой, дядя Витя, предлагает машину купить. Недорого, всего двести тысяч. Хорошая машина, «Логан», я бы тебя возил, внучку в школу. Ты не могла бы одолжить? Я потом отдам, как устроюсь на работу.
— Папа, ты шестьдесят лет не работал.
— Ну и что? Всё когда-то в первый раз. Так как насчёт денег?
— Нет, — сказала Анна.
— Что значит «нет»? Ты же работаешь, у тебя зарплата. Я тебя растил, между прочим, кормил, поил.
— Ты ушёл, когда мне было семь. Нас мама растила.
В трубке повисла пауза. Анна слышала, как радио играет какую-то старую песню, как соседний дядька кашляет в подъезде.
Потом Борис сказал голосом, который она знала с детства — обиженным голосом человека, которому весь мир должен по гроб жизни:
— Понятно. Значит, дочка против родного отца. Ну ладно, ладно. Живи, как знаешь. Только потом не говори, что я тебе ничего не оставил, — и повесил трубку.
Анна тогда подумала: может, это и к лучшему. Может, он обидится и перестанет просить.
Однако через три дня отец позвонил как ни в чём не бывало: «Ань, привет! Выручи, очень нужно на анализы. Тысячи две. Я потом всё верну, честное слово».
Она дала. И ещё десять раз дала. До того самого дня, после которого перестала отвечать на звонки. До того дня, который стал последней каплей.
Это случилось в продуктовом магазине у её дома. Анна зашла купить хлеба и молока, и случайно столкнулась с отцом у кассы.
Борис стоял с корзиной, в которой лежали деликатесы — красная рыба, дорогая колбаса, сыр с плесенью, бутылка коньяка.
Он не заметил её сначала, расплачивался картой. Анна машинально отметила, что карта — та самая, которую она подарила ему два года назад и на которую переводила деньги.
— Папа?
Борис обернулся. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но тут же исчезло, сменившись привычной улыбкой.
— Анька! Какая встреча! Смотри, что я купил, — он похлопал по пакету. — Завтра у меня день рождения, решил отметить по-человечески. Рыбка, колбаска, коньячок. Приходи, если хочешь, я буду рад.
— На какие деньги ты это купил, папа?
— Как на какие? — он сделал удивлённое лицо. — На свои. Пенсию получил.
— Твоя пенсия — пять тысяч четыреста рублей. Здесь на шесть-семь тысяч продуктов.
Борис посмотрел на неё, потом на пакет, потом снова на неё и сказал то, после чего Анна поняла, что разговор окончен навсегда:
— А ты считаешь? Я тебе отдавать ничего не должен, я тебя родил. Ты мне всю жизнь должна, поняла? Всю жизнь. Пока я живой — будешь давать. А помру — хоть на поминки не приходи.
Она стояла посреди магазина с хлебом и молоком в руках. Кассирша смотрела на них с любопытством. Пожилая женщина в очереди вздохнула и покачала головой.
Анна развернулась и ушла, бросив хлеб и молоко. Она вышла на улицу, села на лавочку у подъезда и просидела так полчаса, глядя в одну точку.
Потом поднялась домой, поцеловала Машу, включила ей мультики, заварила чай, достала телефон и заблокировала номер отца.
Потом она все-таки успокоилась и разблокировала его, решив, что просто не будет отвечать на звонки.
...В тот вечер, после звонка, когда она перевела отцу четыре тысячи на карту, Анна долго не могла заснуть.
Маша уже спала, свернувшись калачиком под одеялом, в руке всё ещё сжимая фломастер.
Анна сидела на кухне, смотрела в тёмное окно и думала о том, как разорвать этот круг.
Телефон снова завибрировал. Пришло сообщение от отца: «Спасибо, дочка. Ты золото. А можно ещё две тысячи? Очки разбил, новые нужны. Завтра верну, честно».
Анна посмотрела на экран, написала: «Нет» и тут же добавила номер в чёрный список.
Снова. Как делала уже десять раз, перед тем как снова разблокировать и ответить на звонок.
На следующее утро Анна проснулась в шесть, как обычно. Собрала Машу в садик, сварила кашу, проверила, положила ли сменку.
Потом она отправилась на работу. В обеденный перерыв женщина зашла в отделение банка и написала заявление на отзыв доверенности на дополнительную карту, которую когда-то оформила для отца.
«Карта утеряна», — сказала она менеджеру. Та понимающе кивнула — таких клиентов у неё было много.
Через неделю Анна поехала к матери. Та жила в соседнем городе, в маленькой двушке, которую получила ещё от завода.
Ей было шестьдесят два, она работала уборщицей в школе и ни разу не попросила у дочери денег.
— Мам, — сказала Анна за чаем с пирожками. — Папа звонил. Просил деньги на операцию.
— Какую операцию? — мать помрачнела. — У него ничего не болит. Он три дня назад у тётки Зои на дне рождения пил и плясал. Соседка мне рассказала.
— Я знаю, — Анна откусила пирожок. — Я ему не дала.
Мать посмотрела на неё с удивлением, потом с осторожной надеждой.
— Совсем?
— Совсем. Я карту заблокировала.
Мать молчала несколько секунд, а потом просто встала, обошла стол и обняла дочь.
— Молодец, — сказала мать тихо. — Молодец, дочка. Он тебя всего высосет, если не остановиться.
— Я боюсь, что не выдержу, — призналась Анна. — Он найдёт способ. Приедет. Будет стоять под дверью.
— Не приедет, — мать покачала головой. — Он не любитель напрягаться. Не дашь денег — пойдёт к кому-нибудь другому. Всегда были другие. Всегда будут.
Анна хотела спросить: «А как ты выдержала?» Но не спросила, потому что и так знала ответ.
Мать выдержала, потому что у неё была дочь. Потому что нужно было растить, кормить, одевать, выводить в люди.
И потому что каждая копейка, которую она могла бы отдать Борису, была бы украдена у Анны.
На следующий день телефон молчал. И через день молчал. И через неделю. Борис не приехал стоять под дверью.
Мать оказалась права — он нашёл другую. Двоюродную племянницу, кажется, или бывшую соседку. Всегда находились другие.
Анна перестала вздрагивать при каждом звонке. Перестала проверять историю переводов.
Перестала просыпаться по ночам с мыслью: «А вдруг он правда заболел? А вдруг нужна операция? А вдруг я пожалею, что не помогла, когда он умрёт?»