Советское кино подарило нам десятки образов, которые западают в душу на всю жизнь. Среди них – героиня пьесы Чехова «Вишнёвый сад», воплощённая на экране в экранизации 1976 года режиссёра Сергея Бондарчука. Любовь Андреевна Раневская в исполнении великолепной Валентины Телегиной – это тот случай, когда актёрское мастерство не вызывает вопросов. Вызывает вопросы сам персонаж.
Я пересматривал эту картину несколько раз, и меня буквально преследовала одна и та же мысль: как можно было уехать от собственных детей? Да, я понимаю весь трагизм ситуации, осознаю глубину характера, вижу режиссёрский замысел.
Но вот этот момент с детьми – он никак не укладывается у меня в голове. И чем больше я вникал в детали сюжета, тем острее становился этот внутренний конфликт.
Мать, которая выбрала Париж
Давайте вспомним, что вообще происходило в сюжете. Любовь Андреевна Раневская возвращается в родовое имение после пятилетнего отсутствия. Она провела это время в Париже, где жила с человеком, который её обманывал, унижал и откровенно пользовался деньгами. При этом дома, в России, её ждали дочь Аня и приёмная дочь Варя. Обе воспитывались без матери.
Когда я впервые увидел сцену возвращения, то отметил странный момент: Раневская плачет от умиления, обнимает дочерей, называет их «милые мои». Но при этом складывается ощущение, что она видит их как часть ностальгического прошлого, а не как живых людей, которым была нужна мать. Особенно это видно по тому, как Раневская говорит с Аней. Нежность есть, но нет настоящей близости. Нет той связи, которая должна быть между матерью и дочерью.
И вот здесь начинается самое интересное. Раневская проводит в имении несколько месяцев. Её окружают родные места, воспоминания детства, вишнёвый сад. Казалось бы, идеальный момент для того, чтобы остаться с детьми, восстановить отношения, начать новую жизнь. Но что делает героиня? Она снова уезжает в Париж. К тому самому человеку, который её обманывал. Оставляя дочерей. Опять.
Неоднозначный поступок или откровенный эгоизм
Я много раз пытался найти оправдание этому решению. Может быть, Раневская не могла иначе? Может, её так тянуло к этому мужчине, что она физически не могла остаться? Или, возможно, режиссёр хотел показать слабость человека, который не в силах противостоять собственным страстям?
Всё это логично. Но вот только есть один нюанс – дети. Аня и Варя не просто фоновые персонажи. Это живые девочки, которые годами ждали мать. Которые росли без неё. И вот она приезжает, даёт им надежду, что теперь всё будет по-другому... А потом снова исчезает.
Особенно меня зацепила сцена прощания. Раневская обнимает Аню, говорит что-то про любовь, про то, как ей тяжело. Но при этом ни разу не спрашивает: «А как тебе, дочь моя?» Ни слова о том, каково это – расти без матери. Вся её боль сосредоточена на себе самой.
Я понимаю, что Чехов создавал образ слабого, инфантильного человека. Раневская – это символ уходящей эпохи, символ дворянства, которое не умеет приспосабливаться к новой жизни. Всё это понятно. Но когда дело касается детей, мне становится не до символов.
Места съёмок и атмосфера фильма
Прикольный факт: вишнёвый сад в фильме Бондарчука снимали в Крыму, в окрестностях Ялты. Режиссёр специально искал места, где сохранились старые усадьбы и сады. Эта природная красота создаёт невероятную атмосферу – ты буквально чувствуешь запах цветущих деревьев, слышишь шелест листвы. И по сравнению со всей этой гармонии ещё острее воспринимается внутренний хаос Раневской.
Актёры рассказывали, что съёмки проходили в очень напряжённой обстановке. Бондарчук требовал абсолютной достоверности эмоций. Валентина Телегина призналась в одном из интервью, что ей было невероятно сложно играть женщину, которая разрывается между прошлым и настоящим. Она старалась передать не просто слабость Раневской, но и её искреннюю боль.
Может быть, именно благодаря этой игре образ получился таким живым и неоднозначным. Ты видишь страдание, видишь слёзы, видишь искреннее желание что-то изменить. Но при этом понимаешь: она не изменит. Потому что не может. Или не хочет.
Странный момент с деньгами
Ещё один момент, который меня всегда смущал – это история с деньгами. Раневская разоряется, теряет имение, у неё буквально не остаётся ничего. И вот она получает от ярославской тётки деньги на выкуп имения. Казалось бы, спасение. Но что она делает? Устраивает бал. Тратит последнее на праздник, который совершенно бессмысленен.
А дальше – самое нелогичное. Имение продано, денег нет, дочери остаются ни с чем. И Раневская уезжает в Париж. К любовнику. Который, напомню, её обворовывал и унижал. Вот это я называю сюжетной дыркой в логике персонажа. Вернее, не дыркой, а пропастью.
Чехов, конечно, гений. Он показал человека, который живёт эмоциями, а не разумом. Но я до сих пор не могу принять, как можно было оставить дочерей в такой ситуации. Это не слабость. Это откровенное равнодушие под маской сентиментальности.
Интересные факты о съёмках
Бондарчук снимал фильм в два этапа. Сначала все сцены в имении, потом – эпизоды в Париже. Актёры рассказывали, что между этими этапами прошло несколько месяцев, и когда они вернулись на площадку, атмосфера была совсем другой. Как будто и правда прошло время, и все стали чужими друг другу.
Валентина Телегина вспоминала, что сцену прощания с имением снимали на закате. Свет был естественным, без дополнительных осветительных приборов. Режиссёр хотел, чтобы всё выглядело очень реалистично. И действительно, эта сцена получилась пронзительной. Ты видишь, как Раневская прощается с домом, с садом, с прошлым. Но при этом не прощается с дочерьми. Они где-то на заднем плане, почти незаметные.
Почему этот образ меня так задевает
Наверное, причина в том советское кино приучило меня к другим героиням. К матерям, которые готовы на всё ради детей. К женщинам, которые несут на своих плечах весь быт, всю семью, всю жизнь. И вдруг – Раневская. Которая выбирает не детей, а собственные чувства. Которая предпочитает иллюзию любви реальной ответственности.
Я понимаю, что это часть замысла. Чехов хотел показать трагедию человека, который не может жить в настоящем. Который цепляется за прошлое и бежит от будущего. Но когда я вижу Аню, которая смотрит вслед уезжающей матери, мне становится не до литературных символов. Мне становится больно за девочку, которая снова осталась одна.
Раневская – это не злодейка. Это слабый, инфантильный, несчастный человек. Но от этого её поступок не становится менее странным. Она любит дочерей по-своему. Но эта любовь – эгоистичная, поверхностная, лишённая настоящей заботы. И вот это я принять не могу. Даже понимая весь трагизм её судьбы.
Символы остались, а дети – нет.