Людмила Ивановна Сойкина в тот вечер валилась с ног так, будто не на фабрике игрушек проработала смену, а мешки с цементом разгружала. Сорок три года — такой возраст, когда уже не скажешь про себя «девушка», но и в старухи записывать рано. А вот усталость — она к сорока трем приходит в вечеру, как постоянная жиличка, которая и ночует, и обедает, и вообще ведет себя так, будто тут главная.
Всю дорогу в автобусе Людмила думала только об одном: зайти в квартиру, скинуть надоевшие туфли, упасть на диван, включить какой-нибудь сериал и не двигаться. Хоть полтора часа. Хоть час. Чтобы никто не дергал, не спрашивал, что на ужин, и не лез с разговорами.
— Господи, ну почему работа такая дурацкая? — бормотала она себе под нос, переступая через лужи во дворе. — То аврал, то начальница психованная, то нормы подняли. И ведь никто спасибо не скажет.
В лифте Людмила прислонилась спиной к холодной стенке и прикрыла глаза. Лифт у них в девятиэтажке старый, дерганый, но ездит хоть как-то. Пятый этаж. Площадка. Дверь, обитая коричневым дермантином, который Виктор сам лет десять назад прибивал. Людмила достала ключи, повозилась в замке — вечно он заедает — толкнула дверь и… замерла.
Из кухни доносились голоса. Мужские. Один она узнала сразу — Виктор, муж, его бас ни с чем не спутаешь. А второй... вроде знакомый, но с ходу не вспомнишь. Людмила прислушалась. Говорили громко, с надрывом, как будто спорили. Или один другого убеждал в чем-то.
— Может, Артем приехал? — вслух подумала Людмила, и сердце ее екнуло сначала от радости, а потом от тревоги. Сын учился в Москве, на третьем курсе. Денег, конечно, уходит — мама не горюй, но парень старательный, стипендию получает, подрабатывает где-то. В середине семестра он приехать не должен.
«Отчислили? — пронеслось в голове. — Или заболел? Или с девкой какой беда приключилась?»
Она быстро скинула пальто в прихожей, даже вешать не стала — бросила на стул, сунула ноги в домашние тапки и почти бегом направилась на кухню.
В коридоре запахло табаком и еще чем-то... закуской, что ли? Вроде селедки или шпрот. Людмила толкнула кухонную дверь и остановилась на пороге. За столом сидел Виктор. Рядом с ним — Кирилл. Младший брат мужа.
— Ох, слава богу, — выдохнула Людмила и прижала руку к груди. — А я уж думала, с Артемом что.
— Здравствуй, Люд, — Кирилл поднял на нее красные, воспаленные глаза и тут же отвел взгляд.
— Здравствуй, Кирюш, — ответила она, а сама уже разглядывала стол.
На столе было накрыто. Не парадно, конечно, но по-быстрому: вчерашний салат оливье в большой миске, маринованные помидоры в тарелке, бутерброды — со шпротами, с колбасой, с сыром. Рюмки. И между тарелками — почти пустая бутылка во...дки.
— Ничего себе банкет, — сказала Людмила, складывая руки на груди. — А по какому случаю гуляем? Я смотрю, вы уже изрядно...
— Присаживайся, Люд, — Виктор подвинул к ней стул. Голос у него был хрипловатый, заплетающийся чуть-чуть. Видно, выпили они уже прилично.
— Я есть хочу, как собака, — призналась Людмила, присаживаясь. — И спать хочу. Но сначала скажите, что случилось. Вы оба на похоронах побывали, что ли? Вид такой, будто весь мир оплакиваете.
Виктор и Кирилл переглянулись.
Кирилл отвел глаза. Потом потер ладонью лоб, провел по коротким волосам. Ему тридцать пять лет вообще-то, но сейчас он выглядел на все пятьдесят. Мешки под глазами, щетина, рубашка мятая, пуговица расстегнута.
— Люд, — сказал он тихо, — Лена меня выгнала.
— Как выгнала? — Людмила даже на стуле выпрямилась. — Из дома? Взашей?
— Взашей, — горько усмехнулся Кирилл. — Сказала, чтоб духу моего не было. Вещи собрала в два пакета, выставила за дверь. Я три часа на лавочке у подъезда просидел, думал, может, одумается. Не одумалась. Ключи забрала.
— Да что случилось-то? Вы ж с ней душа в душу жили! Сколько лет уже... двенадцать… тринадцать?
— Тринадцатый пошел, — машинально поправил Виктор и налил себе еще полрюмки. Выпил, крякнул. — А случилось то, что брат мой младший... дурак. Дурак, Кирилл, и нечего на меня глазами сверкать. Сам виноват.
— Витя, не начинай, — устало попросил Кирилл. — Я и сам знаю, что дурак. Ты мне еще сто раз это скажешь, легче не станет.
— Так объясните мне, ради бога! — не выдержала Людмила. — Что случилось -то? Лена просто так мужа из дома не выгнала бы. У вас же трое детей! Танька, двойняшки... Кому ж это надо — мужа выгонять, когда трое детей?
Кирилл молчал. Смотрел в стол. Пальцами крутил хлебный мякиш, крошил его.
— Кирилл! — Людмила повысила голос. — Говори, не тяни.
— Согрешил я, Люд, — выдавил он наконец. — Так получилось.
Людмила сначала не поняла. Смотрела на него, на его опущенную голову, на красные уши, на то, как он раскачивается слегка из стороны в сторону, как будт сам себя успокоить хочет.
— В каком смысле? — переспросила она. Голос у нее сел, стал каким-то чужим.
— В прямом, — Кирилл закрыл глаза. — Изменил. Понимаешь? Есть у меня другая женщина. Была. То есть... я думал, уже все кончилось, а она... — он сглотнул, комната сжалась в тишине.
Людмила медленно, очень медленно разжала пальцы, которые сами собой сжались в кулаки.
— Ты... — она не находила слов. — Ты изменил Лене? Лене? Которая троих детей родила? Которая тебе тринадцать лет борщи варит, рубашки стирает? Ты ей изменил? Зачем?
— Люд, ну зачем ты так, — вступился было Виктор, но жена посмотрела на него таким взглядом, что он осекся и только подвинул к ней рюмку. — Выпей, успокойся.
— Я не хочу! — отодвинула рюмку Людмила. — Я хочу понять! Кирилл, ты хоть понимаешь, что натворил? У тебя жена, дети! Ты их предал! Ты вообще понимаешь, что сейчас будет?
— Понимаю, — глухо сказал Кирилл. — Все понимаю. Развод. Алименты. Детей буду по выходным видеть, если позволят. И то не факт.
— А она не простит? Совсем? Вариантов нет? — нахмурилась Людмила.
— Сказала, что лучше глаза себе выколет, чем на меня еще раз посмотрит, — Кирилл вдруг всхлипнул, как ребенок. — Люд, я дурак. Я знаю, что дурак. Мне стыдно. Я сам не знаю, как это вышло. Закрутилось как-то само по себе… Я... я не хотел. Я люблю Лену. И детей люблю.
— Любил бы — не изменял, — отрезала Людмила и встала. — Всё. Я спать. Устала как собака, а тут еще этот цирк. Кирюш, ты можешь остаться, конечно. Диван в зале раскладной, белье в шкафу. Но завтра поговорим. Серьезно поговорим. А сейчас мне нужно, чтобы вы оба угомонились. Витя, не наливай ему больше. И себе не наливай. Всё.
Она вышла из кухни, не оглядываясь. Слышала, как за спиной мужчины молчат. Потом Кирилл снова всхлипнул, и Виктор забормотал что-то успокаивающее.
Людмила закрылась в спальне, легла на кровать, уставилась в потолок.
«Как же так? — думала она. — Лена с ним... двенадцать лет. Троих родила. А он... С кем? Кто она? И зачем? Мужики, они как кобели — что им, своей бабы мало?»
Но где-то глубоко, на самом донышке души, Людмила чувствовала и другое — жалость. Не к Кириллу даже, нет. К Лене. К детям. К тому, как теперь все покатится под откос.
Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шел. В ушах звенели слова: «Согрешил... Не хотел...»
«Врет, — подумала Людмила. — Все мужики врут. И мой врет, наверное. Кто ж их знает, что они там делают, когда мы на работе».
Повернулась на бок, укрылась одеялом с головой.
*****
На следующий день Людмила вернулась с работы в половине седьмого. День тянулся бесконечно — начальница Ольга Сергеевна опять устроила разнос, две швеи заболели, срочный заказ на мягкие игрушки для оптовика, и Людмиле пришлось самой вставать за машинку, хотя она уже лет пять как начальник смены, а не простой работяга. Руки гудели, спина ныла, и единственное, чего хотелось, — это тишина.
Но стоило ей открыть дверь, как из кухни снова понеслись голоса. И запах. Запах тот же — перегар, закуска, дешевый табак.
— Да вы издеваетесь! — громко сказала Людмила, проходя на кухню.
Картина маслом: Виктор и Кирилл сидят на тех же местах. На столе — свежие огурцы, хлеб, сало, опять бутылка.
— А Людочка! — Виктор увидел жену, расплылся в улыбке. Глаза у него блестели, язык заплетался изрядно. — А я вот решил... взял три дня за свой счет на работе. Надо же брата поддержать. Он в таком состоянии, что одного оставлять нельзя. Ты только представь...
— Я ничего не хочу представлять, — голос Людмилы зазвенел, как натянутая струна. — Какие три дня? Ты что, с ума сошел? У тебя скоро сдача объектов, бригадир без тебя не справится! А ты три дня взял? За свой счет? Мы и так ипотеку только-только выплатили, а ты...
— Люд, ну не кипятись, — Виктор поднялся, шатнулся, но устоял. — Подумаешь, три дня. Не обеднеем. А брат — он один у меня. Ну, и сын, конечно. Но Артем далеко, а Кирилл тут. Ему сейчас помощь нужна. Понимаешь?
— Понимаю, — отрезала Людмила. — Понимаю, что вы тут устроили бардак. Что вы пьете второй день подряд. Что ты, мужик сорокапятилетний, вместо работы брата жалеешь, который сам виноват. А ты, Кирилл, — она повернулась к деверю, — ты вообще... Я тебя уважала, между прочим. Считала порядочным человеком. А ты...
— Люд, — Кирилл поднял на нее заплаканные глаза, — я знаю, что я гов…но. Я и сам себе противен. Но что мне делать? Куда идти? К родителям в деревню нельзя — отец убьет. Мать и так на таблетках. А у меня через пять дней рейс. Погрузка, потом в дорогу. А сейчас... я не могу один. Я если один останусь, я...
Он не договорил. Сжал голову руками и замер.
Людмила смотрела на него, и злость ее потихоньку таяла, уступая место усталому сочувствию. Бабья жалость — дурацкая штука. Вроде и понимаешь умом, что человек сам дурак, сам во всем виноват, а сердце все равно щемит. Особенно когда видишь, как мужик плачет.
— Ладно, — сказала она устало. — Ладно. Выпейте уже, что ли, и спать ложитесь. Но чтоб завтра, когда я с работы приду, здесь был порядок. И чтоб никакой во…дки. Никакой. Ясно?
— Ясно, Людочка, — Виктор кивнул. — Завтра всё сделаем. Уберем, борщ сварю. Честное слово.
— Ты? Борщ? — Людмила недоверчиво посмотрела на мужа. — Ты даже картошку чистишь так, что от нее полкило отходов.
— Научусь, — пообещал Виктор. — Для тебя — всё что угодно.
— Ладно, сказочник, — махнула рукой Людмила и пошла в спальню. — Только угомонитесь уже. Башка завтра болеть будет.
Уже в коридоре она услышала, как Кирилл сказал тихо:
— Хорошая у тебя жена, Вить. Добрая.
— Знаю, — ответил Виктор. — Мне повезло. А ты... эх, Кирюха. Как же ты так?
— Сам не знаю. Дурак.
— То-то и оно, что дурак.
Людмила закрыла дверь спальни и долго сидела на кровати, глядя в одну точку. «Добрая, — повторила она про себя. — Добрая, а толку? Что моя доброта изменит? Лену не вернешь, семью не склеишь».
Она вспомнила Лену — невестку. Худенькая, живая, всегда с улыбкой. Работает в школе учительницей начальных классов. Трое детей — это ж каждый день подвиг. Двойняшки — Лешка и Димка — девяти лет, непоседы, энергия бьет ключом. Таня — двенадцать, уже девчонка взрослая, с характером. И вот теперь все это на Лениных плечах. Потому что один мужик захотел «согрешить».
«Сво…очи, — подумала Людмила с тоской. — Все вы сво…очи. Прости господи».
На третий день Людмила пришла с работы и застала идеальную картину.
В квартире пахло борщом — настоящим, наваристым, с чесноком. Полы были вымыты. На кухне — чистота, стол накрыт скатертью, салфетки бумажные в салфетнице. Виктор хлопотал у плиты, помешивая что-то в кастрюле.
— О, пришла! — он обернулся и улыбнулся, как провинившийся пес, который надеется, что его не будут ругать. — Раздевайся, мой руки, сейчас ужинать будем.
Кирилл сидел за столом, но вчерашней растерянности в нем уже не было. Он был бледен, осунулся, но взгляд — осмысленный. Трезвый. Во…дкой от него не пахло.
— Молодцы, — коротко сказала Людмила, проходя на кухню. — Порядок. Витя, правда борщ?
— А то! — Виктор гордо поставил перед ней тарелку. — Пробуй. По фирменному рецепту мамы. Позвонил мамуле, она меня консультировала, пока я готовил. Про Кирюху, конечно, молчок! Ничего ей не сказал.
Людмила попробовала. Борщ оказался... съедобным. Немного пересоленным, свекла чуть жестковата, но в целом — вполне. Она кивнула.
— Молодец. Научишься — еще и меня за пояс заткнешь.
Виктор расцвел.
После ужина, когда посуда была вымыта и убрана, Людмила посмотрела на Кирилла.
— Рассказывай, — сказала она. — Все рассказывай. С самого начала. Не ври, не оправдывайся. Просто факты.
Кирилл вздохнул, потер переносицу.
— Анфиса, — начал он тихо. — Зовут ее Анфиса. Тридцать лет. Разведенная. Дочка маленькая, годика четыре. Устроилась к нам на предприятие три месяца назад. В диспетчерскую.
— В диспетчерскую? — переспросила Людмила.
— Да, — кивнул Кирилл. — Ну и... мы с ней... сначала просто разговаривали. На базе. В курилке. Потом она попросила помочь — сумки тяжелые из машины достать. Ну я помог. Потом еще что-то. И как-то... незаметно...
— Тьфу, — сплюнула Людмила. — Как это незаметно? Что ж ты, не понимал, куда дело идет?
— Понимал, — Кирилл опустил голову. — Понимал, но... Люд, ты женщина, ты не поймешь. Когда на тебя смотрят так, как будто ты... ну, как будто ты не просто мужик в промасленной робе, а... в общем, Лена на меня уже давно так не смотрела. Лена — она хорошая, она мать, она жена, она замотанная. У нас трое детей, у нее школа, уроки проверять, кружки, готовка... Она устает. И я устаю. А тут... Анфиса молодая, яркая, свободная. И ей я, видите ли, понравился.
— Ах, понравился! — всплеснула руками Людмила. — И ты растаял, как мороженое на солнце? Мужик, отец троих детей, растаял потому, что какая-то крашеная кукла глазками похлопала?
— Не крашеная, — тихо сказал Кирилл. — Она... красивая. И с ней легко. Никаких проблем, никаких «купи то, сделай это». Просто... встретились, поговорили, выпили, ну и...
— Ну и что? — Людмила подалась вперед. — Ну и переспали, да? Не один раз, я так понимаю?
— Несколько раз, — выдавил Кирилл. — Месяца три. Встречались тайком. Я говорил, что на работе задерживаюсь, или к вам заехал — это если Лена звонила.
— Ах, даже на нас с Витей ссылался! — Людмила аж покраснела от возмущения. — Сво…очь какая! А потом? Что случилось потом?
— А потом я понял, что так нельзя, — Кирилл заговорил быстрее. — Что я детей обманываю, Лену, себя. Что мне это не надо. Что я Лену люблю и никуда от нее не уйду. Я встретился с Анфисой, сказал ей всё. Что мы больше не увидимся, что у меня семья, дети, что я не могу так. Она... она сначала вроде поняла. Сказала: «Ну, бывает». А потом...
— Что потом?
— А потом неделю спустя она приехала к нам домой. Днем, когда я был в рейсе. Лена была с детьми после школы. Позвонила в дверь, представилась. Сказала, что работает со мной. И всё рассказала. Всё. Как есть. Даже про то, где мы встречались. Вплоть до названий гостиниц.
Кирилл замолчал. Виктор молчал, глядя в пол. Людмила молчала, переваривая услышанное.
— Зачем? — спросила она наконец. — Зачем она это сделала? Чего добивалась? Думала, ты уйдешь к ней, если Лена тебя выгонит?
— Нет, — Кирилл покачал головой. — Я ее спросил. Она сказала... она сказала, что ее никто еще не бросал. Что она не привыкла, чтобы с ней так обращались. Что это... месть.
— Месть, — повторила Людмила. — Значит, не любовь была, не чувства. А просто... самолюбие. Гордыня. Ей важно было не мужика увести, а доказать, что она лучшая. А когда ты ее бросил, она решила тебя уничтожить.
— Похоже на то, — согласился Кирилл. — Теперь я всё понимаю. Но поздно.
— А Лена? Что Лена сказала?
— Что она подает на развод. И на алименты. Уже заявление написала. Вчера...
Людмила встала, прошлась по кухне, зачем-то поправила занавеску.
— Дурак ты, Кирюша, — сказала она тихо. — Но... мне жаль тебя. И Лену жаль. И детей. Всё, я завтра к Лене поеду. Поговорю с ней. Может, она еще подумает… простит тебя.
— Не простит, — уверенно сказал Кирилл. — Я ее знаю. Если Лена что решила — это железобетонно.
— Увидим, — ответила Людмила. — Бабское дело — уговаривать. Может, и уговорю.
В субботу утром Людмила собрала сумку с гостинцами: печенье домашнее, конфеты для детей, шоколад. Виктор хотел поехать с ней, но она отрезала:
— Сиди. Бабы будут разговаривать. Мужикам там делать нечего.
До Лениного дома — трехкомнатной квартиры, которую Лене оставила бабушка, — ехать было минут двадцать на маршрутке. Людмила всю дорогу собиралась с мыслями.
«Главное, — думала она, — не давить. Не говорить "ты должна". Лена сама должна решить. Но и молчать нельзя. Семья — это святое. Тем более дети. Ради детей можно многое простить».
Она вспомнила свою свекровь, мать Виктора и Кирилла. Та прожила с мужем сорок лет. Он пил, иногда поколачивал, но она терпела. «Ради детей», — говорила. И дети выросли. Виктор — нормальный мужик, не пьет (почти), не бьет. Кирилл... ну, Кирилл, как выяснилось, тоже с приветом. Может, потому что отец слишком строгий был? А может, наоборот — потому что мать все прощала?
— Эх, — вздохнула Людмила. — Семейная жизнь — она как минное поле. Шаг влево, шаг вправо — и взрыв.
Маршрутка остановилась у знакомой девятиэтажки. Людмила вышла, поднялась на четвертый этаж. У двери помедлила, перевела дух. Позвонила…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.