Был в истории день, когда молодой французский полководец провёл операцию, достойную учебников по тактике будущих столетий. Он разнёс в щепки армию противника, расстрелял непобедимую испанскую пехоту из пушек, взял в плен весь цвет вражеского генералитета и открыл дорогу на Рим.
А через четыре месяца французский гарнизон позорно эвакуировался из Италии, бросая обозы и больных.
11 апреля 1512 года у стен Равенны произошло одно из самых парадоксальных сражений эпохи Возрождения. Событие, которое военные историки до сих пор разбирают на цитаты, а политические — предпочитают не замечать. Потому что объяснить, как можно выиграть абсолютно всё на поле боя и при этом с треском проиграть войну, без знания исторических нюансов не получится.
Война, в которой все были против всех
Прежде чем перейти к свинцу и стали, давайте на минуту представим дипломатический расклад 1512 года. Это чистая «Игра престолов», только с реальными людьми и без драконов.
Папа римский Юлий II — старик, которого современники называли не иначе как «понтифик в латах», — мечтал вышвырнуть «варваров» (читай: французов) с Апеннинского полуострова. Для этого он собрал так называемую Священную лигу, куда вошли Венецианская республика, Испания, Священная Римская империя и даже Англия. При этом Венеция всего пару лет назад воевала с этим же папой, а Испания и Франция формально делили Неаполитанское королевство, но на деле грызлись за каждый портовый сарай.
Французский король Людовик XII в ответ опирался на союз с герцогом Феррары Альфонсо I д’Эсте. Тот был личностью колоритной: артиллерист-энтузиаст, муж печально известной Лукреции Борджиа и обладатель отличных пушек собственного производства. Именно его орудия сыграют в нашей истории роль скрипки Страдивари в руках виртуоза.
Командовал французскими силами в северной Италии Гастон де Фуа, герцог Немурский. Двадцатитрехлетний племянник короля. По отзывам современников — вспыльчивый, дерзкий, невероятно талантливый и отчаянно спешащий. Причина спешки была не в горячности юности.
Из-за Ла-Манша доносились тревожные вести: Генрих VIII Английский готовил вторжение во Францию. Большую часть армии де Фуа должны были вот-вот отозвать домой — защищать родные берега. Оставалось лишь одно окно возможностей: нанести сокрушительный удар здесь и сейчас, чтобы оставить север Италии французским хотя бы на ближайшие пару лет.
Гасконцы в грязи и пушки на флангах
К концу марта 1512 года де Фуа осадил Равенну — последний оплот папской власти в регионе Романья. Юлий II, узнав об этом, пришёл в ярость и потребовал от испанского союзника Рамона де Кардоны немедленно деблокировать город. Кардона, вице-король Неаполя и военачальник осторожный до трусости, подчинился с большой неохотой.
Испано-папская армия подошла к Равенне 9 апреля и встала укреплённым лагерем за рекой Ронко. Позиция была выбрана почти идеально: правый фланг упирался в реку, фронт прикрывали глубокий ров и насыпной вал, усиленный повозками с торчащими пиками. Внутри этого импровизированного форта засели отборные силы — испанская пехота, та самая, что десятилетием ранее завоевала для Фердинанда Арагонского Неаполь.
Французам, если верить подсчётам военных историков, противостояло около 16 тысяч человек при 30 орудиях. Силы де Фуа оцениваются примерно в 23 тысячи бойцов при 50–54 пушках. Численное преимущество французов компенсировалось тем, что им предстояло штурмовать полевые укрепления под огнём.
На рассвете 11 апреля, в Пасхальное воскресенье, французская армия перешла реку по наведённому понтонному мосту и выстроилась дугой напротив испанского лагеря.
Вот здесь начинается самое интересное. Де Фуа и его штаб применили тактическую схему, которую военные академии начнут изучать лишь спустя триста лет. Тяжёлую артиллерию поставили не в центре, как делали обычно, а на флангах и даже в тылу у противника. Герцог Альфонсо д’Эсте перетащил 24 орудия вброд через реку и расположил их на левом берегу — фактически за спиной у испанцев. Ещё две пушки установили на правом фланге, также за водной преградой.
Так родилась первая в истории анфиладная канонада — перекрёстный огонь, сметающий всё живое без возможности укрыться.
Дуэль стволов, какой ещё не знала Европа
Сражение началось в восемь утра. Следующие два часа на поле царил сущий ад. По выражению британского историка Фредерика Тейлора, это была «самая жестокая дуэль артиллерии, которую когда-либо видел мир».
Испанская пехота, предвидя обстрел, залегла в траншеях и рвах. А вот тяжёлой кавалерии Фабрицио Колонны укрыться было негде. Золочёные кирасы и конские попоны превратились в отличные мишени. Ядра феррарских пушек, летящие с неожиданного направления, врезались в плотные ряды всадников, оставляя кровавые борозды.
Но и французам доставалось крепко. Испанский генерал Педро Наварро — признанный гений фортификации и минно-взрывного дела — грамотно расположил свою артиллерию так, чтобы она била по центру французского построения. А там стояли ландскнехты и гасконская пехота — лучшие наёмники Европы, но уязвимые для ядер, как и любые люди из плоти и крови.
Современники писали, что гасконцы дрогнули и попытались отойти. Их силой вернули в строй ландскнехты, угрожая пиками сзади. Это была классика наёмного ремесла начала XVI века: сзади страшнее, чем спереди.
Потери росли с обеих сторон. Французы потеряли только от артогня около двух тысяч убитыми. У испанцев ситуация становилась критической: анфиладный огонь феррарских батарей с левого берега Ронко буквально выкашивал ряды кавалерии.
Атака отчаяния и смерть в грязи
Не выдержав обстрела, испанская конница предприняла то, что военные историки потом назовут «самоубийственной атакой отчаяния». Отряды маркиза Ла Палиса (исторически: ла Палюда) и д’Авалоса бросились на французские пушки, пытаясь заставить их замолчать. Их встретил элитный французский авангард — жандармы под командованием самого Гастона де Фуа.
Завязалась рубка, в которой французская рыцарская кавалерия, усиленная подошедшим резервом маршала Ла Палиса, методично перемолола испанцев. Д’Авалос и ла Палюд попали в плен. Фабрицио Колонна, знаменитый итальянский кондотьер, попытался спасти положение, атаковав французов с фланга, но и его смяли. Он тоже оказался в плену.
Тем временем французская пехота пошла на штурм испанских укреплений. Ландскнехты Якоба Эмпсера ворвались в лагерь, но напоролись на ощетинившуюся пиками испанскую пехоту. В узких проходах между валами и повозками длинные пики немецких наёмников оказались бесполезны против коротких испанских мечей и кинжалов. Закипел рукопашный бой, жестокий и хаотичный.
Эмпсер и его заместитель фон Шлабендорф погибли в этой мясорубке. Ландскнехты, потеряв около тысячи человек убитыми за считанные минуты, откатились.
Гасконцы тоже не смогли прорвать оборону. Их командир, сеньор де Молар, был убит. Казалось, испанцы выстоят.
Но в этот момент вернулась из погони французская кавалерия. Она ударила испанской пехоте в тыл. Одновременно гасконцы и ландскнехты, приведённые в чувство офицерами, пошли на третий штурм. Испанская оборона рухнула. Педро Наварро, раненый, сдался в плен. Его солдаты побежали к Чезене и Форли.
Именно здесь, когда исход боя уже был ясен, произошло событие, перечеркнувшее все плоды французской победы. Гастон де Фуа, увлёкшись преследованием отступающего отряда испанской пехоты, влетел в гущу врагов с горсткой всадников. По одной версии, конь под ним споткнулся о труп. По другой — его просто стащили с седла испанские пикинёры. Так или иначе, двадцатитрёхлетний герцог оказался на земле, окружённый врагами, и получил смертельный удар алебардой в лицо.
Те самые испанцы, что убили французского командующего, сумели вырваться из окружения. Их даже не стали преследовать: другой французский отряд, под командованием знаменитого Пьера де Баярда, просто не знал, что эти беглецы только что убили его главнокомандующего.
Странный трофей: город, который не нужен
После гибели де Фуа командование принял маршал Жак де Ла Палис. Человек храбрый, но без полководческой харизмы покойного герцога. Он довершил разгром испанского лагеря, взял Равенну и... отдал город на двухдневное разграбление.
Это отдельный штрих к портрету эпохи. Равенна формально была папским городом, а значит — вражеским. Французские и немецкие наёмники, которым задерживали жалованье, рассматривали грабёж как законную часть дохода. Город, знаменитый византийскими мозаиками и гробницей Данте, был разорён так, что потом восстанавливался десятилетиями. Летописцы того времени с ужасом описывали, как солдаты выламывали золотые пластины из церковных алтарей и переплавляли их в слитки прямо на папертях.
Но стратегический результат всей этой кровавой эпопеи оказался пшиком. Уже к августу 1512 года Ла Палис, теснимый подошедшими свежими силами Священной лиги, начал эвакуацию. Французская армия покинула Равенну, а вскоре и вообще ушла за Альпы. Все завоевания де Фуа в Романье и Венеции растаяли как дым.
Почему? Ответ прост и жесток. Армия эпохи Возрождения держалась не столько на деньгах короля, сколько на авторитете и таланте полководца. Де Фуа умудрялся вести наступательную войну с пустой казной, беря города в долг и обещая наёмникам добычу. Он обладал харизмой, заставлявшей ландскнехтов идти в атаку даже после артиллерийских обстрелов. Его смерть обезглавила французский экспедиционный корпус в прямом и переносном смысле.
Кроме того, французам катастрофически не везло с логистикой. Пока де Фуа был жив, он решал проблемы скоростью и натиском. Без него вскрылась простая истина: удерживать северную Италию против коалиции Испании, папства, Империи и Венеции у Парижа просто не хватало ресурсов. Тем более что на севере уже маячило английское вторжение.
Пик славы, ставший могилой амбиций
Битва при Равенне — классический пример «пирровой победы» задолго до того, как сам царь Пирр вошёл в поговорку. Французы потеряли убитыми, по разным оценкам, от трёх до четырёх тысяч человек, включая высший командный состав. Испанцы — около девяти тысяч, плюс почти вся кавалерия и артиллерия были уничтожены или захвачены.
Но парадокс в том, что французам эта победа ничего не дала. Более того, она их ослабила. Лучшие офицеры и солдаты полегли у стен Равенны. Оставшиеся были деморализованы смертью любимого командира. А главное — Папа Юлий II, узнав о разгроме, не пал духом, а, наоборот, удвоил усилия по созданию новой коалиции.
Через три года, в 1515-м, другой французский король, Франциск I, снова вторгнется в Италию и одержит блестящую победу при Мариньяно. Эта дата станет точкой отсчёта новой эпохи в военном деле. Но фундамент для неё был заложен именно под Равенной — в тот день, когда пушки герцога Феррарского впервые показали, что исход сражения решается не в рыцарской сшибке, а в позиционной дуэли артиллерии.
Испанские генералы тоже сделали выводы. Рамон де Кардона, бежавший с поля боя, сумеет восстановить армию и через год разобьёт венецианцев. Фабрицио Колонна, попавший в плен под Равенной, вернётся на службу и ещё долго будет грозой французов. А Педро Наварро, гений фортификации, перейдёт на службу к французскому королю и примет участие в осаде Марселя уже как союзник вчерашних врагов. Таковы были нравы наёмного века: сегодня ты пленник, завтра — маршал другого монарха.
Останки Гастона де Фуа были перевезены во Францию и захоронены в Миланском соборе. Потом, когда французов выбили из Милана, их перезахоронили уже на родине. Памятник юному герцогу, павшему на пике славы, стал символом уходящей эпохи — эпохи, где личная доблесть ещё могла решить исход целой кампании, но уже ничего не значила перед холодным расчётом большой политики.
Мог ли де Фуа удержать Северную Италию, если бы не погиб в той безрассудной атаке? Вопрос, на который история не даёт ответа. Но кое-что мы знаем точно: эта битва, почти забытая в массовом сознании, стала поворотным моментом в развитии европейской артиллерии. Пушки перестали быть просто средством осады крепостей. Они превратились в «последний довод королей» прямо на поле боя.
А как вы считаете: была ли смерть командующего в момент триумфа неизбежной платой за стиль ведения войны XVI века? Или это просто трагическая случайность, перечеркнувшая блистательную карьеру? Делитесь мыслями в комментариях.