Я красила ногти, когда в замке повернулся ключ.
Мой ключ. В моей двери. Без звонка, без предупреждения — как будто так и надо.
На пороге стоял Борис. Тридцать восемь лет, два дня щетины, спортивная сумка через плечо и вид человека, который уже всё решил — осталось только сообщить.
За его спиной — женщина. Молодая, яркая, с чемоданом на колёсиках и маленькой собачкой под мышкой.
— Мам, знакомься. Это Регина. Мы поживём пока у тебя. Временно.
Я опустила кисточку для лака.
— Сколько — временно?
— Ну… месяца три. Пока с ипотекой не решим.
— Понятно, — сказала я. — Разувайтесь.
Регина огляделась с той улыбкой, которой молодые женщины осматривают чужое жильё — вежливо, но оценивающе.
— Как у вас уютно. По-старому так, душевно.
— Это называется «я тридцать лет здесь живу», — ответила я. — Чай будете?
— Я не пью чай с кофеином. Только травяной, без сахара. А глютен у вас есть? Просто я не ем глютен.
Я посмотрела на сына.
Он смотрел в потолок.
Борис был моим единственным ребёнком. Первая жена, Оксана, ушла от него три года назад — тихо, без скандала, оставив записку: «Я устала быть твоей мамой номер два». Я тогда промолчала, хотя думала то же самое.
И вот — Регина. С безглютеновой диетой и собачкой по имени Чупа.
— Борь, — позвала я. — Зайди на кухню.
Он зашёл, притворил дверь, сел на табурет с видом человека, который готовится к обороне.
— Мам, только не начинай.
— Я не начинаю. Я спрашиваю. Вы где спать будете?
— Ну… в моей комнате. Там же кровать нормальная.
— В твоей комнате три года стоит моя швейная машина, два стеллажа с книгами и рассада. Ты об этом подумал?
— Рассаду можно на балкон.
— На балконе минус пять.
— Ну, тогда… — он потёр затылок. — Придумаем что-нибудь.
— Борис. — Я посмотрела на него прямо. — Ты позвонил мне?
— В смысле?
— В смысле — ты позвонил, предупредил, спросил разрешения? Нет. Ты просто приехал. С чемоданом. И сказал «мы поживём». Тебе тридцать восемь лет.
Он открыл рот. Закрыл.
— Мам, я здесь прописан. Имею право.
— Имеешь, — согласилась я спокойно. — А я имею право на то, чтобы меня спросили.
Из комнаты донёсся голос Регины:
— Борь, а где тут розетка для диффузора? Мне нужно пространство освежить, у вас немного затхло.
Я встала. Взяла со стола связку ключей.
— Посиди, — сказала сыну. — Я сейчас вернусь.
Я вышла из квартиры и поднялась на два этажа выше.
Позвонила в дверь — открыла Людмила Васильевна, соседка, которую знаю двадцать лет.
— Люда, ты говорила, что сдаёшь комнату?
— Ну да. Ещё не нашла жильцов.
— Нашла, — сказала я. — Сколько в месяц?
Она назвала цену. Я кивнула.
— Я заплачу за первый месяц сама. Жильцы въедут сегодня.
Людмила удивлённо подняла брови, но промолчала — за двадцать лет она научилась не задавать лишних вопросов.
Я спустилась обратно.
Борис всё так же сидел на кухне. Регина в комнате что-то переставляла — слышно было, как двигают мебель.
Я положила на стол листок с адресом и номером телефона.
— Что это? — спросил сын.
— Комната. Этажом выше. Хозяйка порядочная, тихая. Первый месяц я оплачу.
Он уставился на бумажку.
— Ты что, серьёзно?
— Серьёзно.
— Мам, это же твой сын! Я не чужой человек!
— Именно поэтому, — сказала я. — Чужому я бы просто отказала. Тебе я помогаю. Но жить здесь втроём — нет.
— Почему?! — он повысил голос. — Это моя квартира тоже!
— Борис. — Я говорила тихо, но он замолчал. — Это моя квартира. Я за неё платила. Одна. Пока ты рос, пока учился, пока женился первый раз и всё потратил. Ты здесь прописан — да. Но прописка — это не право распоряжаться чужим домом.
Он смотрел на меня — и я видела, что он хочет что-то сказать, но слов нет. Потому что возразить нечем.
— И ещё, — добавила я. — Открой вон тот ящик.
Я указала на тумбу у окна.
Он открыл. Внутри лежала папка.
— Это договор дарения, — сказала я. — Я оформила его пять лет назад, когда ты второй раз попросил денег и не вернул. Квартира официально только моя. Прописка у тебя есть, но прав на имущество — никаких.
Борис смотрел в папку. Долго. Потом поднял глаза.
— Ты всё спланировала.
— Я всё предусмотрела. Это разные вещи.
Из комнаты снова донёсся голос Регины:
— Борь, я переставила книги со второй полки, там лучше диффузор помещается. И кстати, эта рассада — она вообще живая? Выглядит не очень.
Я встала, открыла дверь комнаты и сказала спокойно:
— Регина, не трогайте, пожалуйста, мои вещи.
Она обернулась. Собачка Чупа тявкнула.
— Я просто помогала…
— Спасибо. Не надо.
Они ушли через час.
Борис собирал вещи молча. Регина упаковывала чемодан с таким видом, как будто именно она здесь пострадавшая сторона. Чупа сидела на моём диване и смотрела на меня с укором.
У двери Борис остановился.
— Ты жестокая, мам.
— Нет, — ответила я. — Я честная. Это ты перепутал.
Он хотел что-то добавить — и не добавил. Кивнул. Вышел.
Дверь закрылась.
Я вернулась на кухню, налила чаю — обычного, с кофеином, с сахаром — и села у окна.
Рассада на подоконнике стояла нетронутая. Зелёная, живая, на своём месте.
Всё на своём месте.
Через месяц Борис позвонил.
— Мам. Мы с Региной сняли нормальную квартиру. Я вышел на новую работу.
— Хорошо, — сказала я.
— Ты не спросишь, как мы?
— Как вы?
— Нормально. — Пауза. — Регина говорит, ты была права. Что нам надо было самим. Что у взрослых людей должен быть свой дом.
Я посмотрела в окно. За стеклом шёл снег — первый, негромкий, без спешки.
— Приезжайте в воскресенье, — сказала я. — Сварю суп.
— С глютеном?
— С глютеном. Пусть привыкает.
Он засмеялся. По-настоящему — не виновато, не с напряжением. Просто засмеялся.
Я не помнила, когда последний раз слышала его вот так.