Есть одна история, которую в СССР рассказывали так часто, что она стала почти мифом. Молодой комдив приезжает инспектировать провальный корпус, видит бардак, докладывает в Москву — и внезапно оказывается во главе всей операции. Потом разгром японцев. Потом слава. Потом маршальские звёзды.
Только вот одна деталь в этой красивой истории не сходится.
Командовал группировкой не Жуков.
Май 1939 года. Монголия, река Халхин-Гол. Японская Квантунская армия начала планомерное давление на советско-монгольскую границу. 57-м особым корпусом, который должен был этому противостоять, командовал комкор Николай Фекленко. Результаты были неудовлетворительными — управление слабое, обстановкой командир не владел.
Именно в этот момент туда прибыл Георгий Жуков. Не командовать — инспектировать.
Он немедленно телеграфировал в Москву: корпус в плохом состоянии, командир не справляется. Москва согласилась. Фекленко решили снять. Но нового командира надо было ещё найти и доставить. А Жуков уже на месте, уже разобрался.
Так он и остался.
Это, если называть вещи своими именами, была удачная комбинация обстоятельств. Или, как говорил один военный историк — умение оказаться в нужном месте и вовремя написать правильный донос. Я склоняюсь к тому, что в карьере Жукова подобное случалось не впервые.
Но дальше начинается самое интересное.
57-й корпус входил в состав Фронтовой группы. Ею командовал командарм 2-го ранга Григорий Штерн — человек с репутацией и боевым опытом. Годом раньше, в 1938 году, именно он руководил разгромом японцев у озера Хасан. Теперь история повторялась — снова японцы, снова граница, снова Штерн во главе.
И снова он справился.
Японская группировка под Халхин-Голом была разгромлена осенью 1939 года. Операция вошла в историю как образцовая — окружение, согласованные удары, минимальное время. Проблема в том, что этой операцией руководил Штерн, а не Жуков. Корпус Жукова был одним из элементов, важным — но одним из многих.
Отдельно стоит авиация. Авиагруппой командовал комкор Яков Смушкевич — первый дважды Герой Советского Союза в истории страны. Его лётчики за несколько месяцев боёв полностью переломили ситуацию в воздухе: из тех, кто едва сдерживался, советская авиация превратилась в доминирующую силу. Без этого никакое наземное наступление не стало бы возможным.
Потом пришёл 1941 год. И всё переписалось.
Штерн был арестован в июне 1941 года по ложному доносу — через несколько дней после начала войны. Смушкевич — тоже. Оба расстреляны. В тюрьме, пока немцы рвались к Москве. Жуков остался. И постепенно стал единственным именем, которое вспоминали, когда речь заходила о Халхин-Голе.
Вот как работает история: она выживает вместе с теми, кто её записывает.
Теперь о потерях — потому что именно здесь миф о Жукове-мяснике рассыпается при ближайшем рассмотрении.
В декабре 1941 года, в ходе контрнаступления под Москвой, Западный фронт Жукова потерял безвозвратно 13,5 процента от общей численности. Калининский фронт Конева — 14,2 процента. Разница в пользу Жукова.
Ржевско-Вяземская операция 1942 года — одна из самых тяжёлых. У Жукова потери составили 20,9 процента. У Конева — 35,6 процента. Это не значит, что потери Жукова были несущественными. На войне машин без потерь не бывает. Но образ командира, который гнал людей на смерть не считая, при сравнительном анализе не выдерживает проверки цифрами.
Это не значит, что Жуков был ангелом. Это значит, что он был таким же командиром, как другие — в тех же условиях, с той же системой, в той же войне.
Отдельная история — трофеи. После войны у Жукова нашли большое количество имущества, вывезенного из Германии. Сталин использовал это как повод для понижения — маршал был отправлен командовать второстепенными округами. В народной памяти закрепилось слово «мародёр».
Жуков объяснял иначе: всё купил. На маршальскую зарплату — а она была немаленькой. Семья в Москве, дети, жена. Хотел привезти что-то домой — как и любой другой солдат, только возможностей было больше.
Доказательств мародёрства в юридическом смысле так и не нашли. Нашли политическую целесообразность — убрать слишком популярного маршала подальше.
А потом пришёл Хрущёв. Он вернул Жукова, сделал министром обороны, использовал при подавлении венгерского восстания в 1956 году — и снова убрал, когда почувствовал угрозу. Обвинение в «бонапартизме» — красивое слово для простой вещи: Жуков становился слишком самостоятельным. Ни одного реального заговора следствие не нашло.
Есть ещё эпизод, который обычно остаётся в тени.
Сентябрь 1954 года. Тоцкий полигон в Оренбургской области. Учения с реальным ядерным взрывом — первые в СССР. Их организовывал и проводил маршал Жуков. Около трёх тысяч солдат в костюмах химической защиты разместили в укрытиях в четырёх-пяти километрах от эпицентра. Часть — в блиндажах, часть — в бронетехнике. Бомба была сброшена с высоты около восьми тысяч метров и взорвалась примерно в трёхстах пятидесяти метрах над землёй.
Выдвижение — только после нескольких часов ожидания, когда уровень радиации снизился. Солдаты прошли в нескольких сотнях метров от эпицентра взрыва. Схожие учения проводились тогда и в США — военные обеих держав хотели понять, как радиация влияет на боеспособность войск.
Долгосрочные последствия для участников изучены плохо — данные засекречивались. Это отдельный тёмный эпизод холодной войны, в котором Жуков был организатором, но не инициатором.
Он умер в 1974 году. Реабилитированный, увешанный наградами — четырежды Герой Советского Союза, кавалер двух орденов Победы. Последние годы писал мемуары, давал интервью. Страна к тому времени уже решила, кто был главным маршалом Великой Отечественной.
Но вот что интересно.
История не делается в одиночку. Штерн командовал — и его расстреляли. Смушкевич господствовал в воздухе — и его расстреляли. Конев воевал рядом с Жуковым всю войну — и тоже в тени.
Жуков выжил. И именно поэтому мы помним его имя.
Это не умаляет его реальных заслуг — а они были. Это просто напоминает, что история пишется теми, кто дожил до её написания. А остальные остаются сносками в чужих мемуарах.
Назовём вещи своими именами: Жуков был хорошим командиром в плохую эпоху. Не единственным. Просто выжившим.