В школьной библиотеке пахло книжным переплетом, геранью и древесной пылью. Пожилая библиотекарша Нина Ивановна была теплой, слегка плюшевой на вид, старушкой, у нее даже волосы были «облачные»- седые и воздушные как одуванчик. Она, укутавшись в шерстяную шаль, глядела на Никиту, ученика 10 б класса 23 школы и мягко улыбалась:
-Что нибудь еще, касатик?
-Нет- пряча от нее стыдливый взгляд, Никита спешно ретировался.
Nike Air Jordan. Белые с красной полоской. С высокой подошвой. Именно в этой модели Майкл Джордан вернулся в игру в качестве игрока Washington Wizards.
Он вырезал эту картинку из журнала «COOL»тайком из школьной библиотеки и приклеил скотчем над своей кроватью, рядом с плакатом Майкла Джордана. Никита смотрел на эту подошву и представлял как он забивает мяч на глазах у всех в «полтиннике»
Но реальность была сурова, как якутский мороз.
Мама, Вера Петровна, учительница русского языка считала, что кроссовки за три тысячи рублей это детская блажь.
- Три тысячи за кроссовки? Коля, ты слышишь? -кричала она на кухню, где папа, бывший партийный работник горкома, а ныне домохозяин с трясущимися руками, смотрел программу «Время».
Папа, Николай Егорович, после перестройки потерял всё, кроме привычки заглядывать в рюмку. От его партийной выправки остался только желтый прокуренный палец, которым он тыкал в телевизор и бормотал: «Ну, ееееек- макареееек! развалили страну и ходют...». Партийный пиджак он сменил на старую майку-алгололичку и тренировочные штаны с вытянутыми коленями.
В тот мартовский вечер, за неделю до праздника, весь Якутск радовался приходу веснф.Никитавернулся из школы, бросил сумку в коридоре и пошел на кухню, страшно проголодавшись.Мамасидела за столом и как-то странно улыбалась, пряча руки под столом.
-Сына - сказала она тихо - Мы тут с отцом посоветовались... Ну, ты же мечтал. Вот. Я от репетиторства откладывала, папа... ну, папа тоже добавил.
Она вытащила из-под стола картонную коробку и поставила её на клеенчатую скатерть.
У Никиты сердце ёкнуло и упало в пятки, когда он увидел коробку. На ней не было логотипа Nike. Там было написано размашистым курсивом: «Noike».
Никита открыл крышку. Внутри на смятой газете «Якутия», лежали кроссовки. Они были белые. Они были с красной полоской. Но когда Никита взял кроссовок в руку, он чуть не выронил его от неожиданности. Подошва была невероятно легкой и неестественно гнулась в руках, как картонка. Задник не держал форму. Вместо высокотехнологичной амортизации внутри был приклеен обыкновенный поролон. С кухни донесся кашель и тяжелый шаг отца у двери он остановился, поскреб небритую щеку и, избегая смотреть сыну в глаза, уставился на злополучную коробку.
-Чэ, однако, глянул? -голос у него был сиплый, но в нём звучала странная смесь гордости и оправдания. -Китайские, да. На рынке взяли.Всего пятьсотрублей. А те, фирменные, тыщи три просят... Это ж месяц жрачки, Никит. Ты уж прости, но пока так. Зато теплые! Я специально выбирал, где стелька потолще. Зима у нас длинная.
Никита молчал. Он смотрел на поролон в подошвеи в горле у него стоял ком. Он понимал всё. Понимал мамину экономию, папину беспомощность и даже то, что рыночный коммерсант наверняка сказал отцу: «Бери, бери, не бОись. Все так ходют. Кто там разглядывать будет?»
Но в эту минуту Никите было шестнадцать. И мир в этом возрасте очень четко делится на настоящее и фейковое. И ничего не ранит больнее, чем когда твоя сокровенная мечта оказывается фейковой по вине безжалостной взрослой жизни.
Первый выход в этих кроссовках в школу Никита запомнил на всю жизнь. Это был вторник, физкультура. В раздевалке стоял гвалт и запах носков, пота и одеколона ОлдСпайс
- О, пацаны, гляньте! - заржал Толя Алексеев, главный школьный авторитет, у которого отецдержал точку на рынке. - Никитос при параде!
- Че, однако, какой модный! - подхватил Серега Малышев. - Это чо за фирма? «Найк»? Я чо-то не вижу. Я вижу... Нойк!
Кто-то наклонился и ткнул пальцем в подошвуПалец провалился внутрь с мерзким звуком пф-ф-ф, и поролон внутри сжался.
-Братан!-сквозь смех выдавил Алексеев, - да у тебя там поролон! Ты бы сразу в валенках на физруприперся, как чукча!
Никита молча переобулся. Он снял «Noike» и демонстративно надел свои старые, стоптанные берцы, которые носил с осени. На вопрос физрука: «Смирнов! Ты чего в ботинках, как тракторист на танцы?», он буркнул:
-Кроссовки жмут, Петр Михалыч.
С того дня Никита на физкультуру ходил в ботинках. Бегал кросс в тяжелых берцах, натирая мозоли, но не снимая их. Над ним смеялись сначала больше, потом привыкли, потом перестали замечать.
Так прошел апрель. Сошел снег, город оголил на улицах прошлогоднюю грязь. На майские праздники была назначена ежегодная городская Спартакиада школьников. Легкоатлетический кросс на три километра.
Петр Михайлович, старый физрук с громогласнымголосом подошел к Никите в коридоре.
-Смирнов! На Олимпиаду пойдешь. Три километрабежать. Алексеев ногу подвернул, Малышев вообще тюфяк, дыхалки нет. А ты в своих говнодавах на физре за всех пашешь. Завтра в девять у школы. И... это... кроссовки надень, чудило. Позориться в ботинках перед городом не надо.
У Никиты внутри всё оборвалось. Дома, когда он сказал маме, что бежит за школу, та всплеснула руками и начала искать в шкафу парадную рубашку, а папа, смотревший по НТВ «Криминальную Россию», вдруг выключил звук и сказал:
- Однако, сынок, это дело. Беги. Докажи этим... обормотам.
Утром Никита надел «Noike». Белые, с красной полоской и поролоном внутри. У школы собрался весь класс. Девчонки хихикали, Алексеев, хромая, громко прошептал:
-Гляди, гляди! Нойк выгуливает! Ща подошва отвалится!
Автобус вез их на стадион «Туймаада». Никита сидел у окна и смотрел на серого Ленина, на грязные сугробы в тени зданий. Он думал о папе, который вчера вечером, пошатываясь, вышел на кухню, долго гремел ящиком, а потом сунул ему какой-то тюбик.
- На, однако. Это клей «Момент», на всякий случай тебе. Чуток мазанул тут, вот. Только, чур, не нюхай, а то башка болеть будет.
И ушел спать, шаркая тапками.
На стадионе пахло мокрым резиновым покрытиеми свежей краской. Соперники из 2,26, 33-й школ разминались в настоящих Nike, Adidas, Reebok. Их кроссовки модно поблескивали пластиком и сеткой. Никита стоял в своих поролонах и чувствовал каквнутри впитывается утренняя сырость.
Перед самым стартом к нему подошел Петр Михайлович. Он присел на корточки, чего никогда не делал из-за больной спины, и заглянул Никите в глаза. От физрука пахло табаком и мазью от спины
-Слышь, Смирнов, -тихо сказал он, и в его голосе впервые не было привычной казарменной глотки. -Я в Афгане служил. Знаешь, на чем мы от духовдрапали по горам, когда ботинки рвались? На портянках и злости. Обувка, Никита, она ерунда на постном масле. Она бежит ровно столько, сколько бежит твоя башка. А у тебя, я смотрю, башка варит, раз ты молча в берцах всю весну отпахал. Забудьчто на ногах. Вспомни, зачем бежишь. И... если этот... поролон вылезет, просто оторви его на хрен и беги дальше. Понял, дружище?
«Дружище». Петр Михалыч никогда никого так не называл.
БАХ!
Выстрел стартового пистолета ударил по ушам.
И Никита побежал.
Первые сто метров было страшно. Он боялся упасть, боялся, что подошва заскользит. Но кроссовки «Noike» держали. Они были на удивление цепкими легкими, как тапочки на присосках.
«Ха... А я ведь просил маму... Просил три тыщи... — стучало в голове в такт шагам. — Дурак. Она ж эти три тыщи месяц на еде экономила, наверное. А папа... папа ж специально на оптовку поперся. Стыдно ему, поди, было, что денег нет. Вот и купил, что мог».
Он обошел первого соперника. У того были шиповки. Но он задыхался.
«Толян... Алексеев... "Нойк!"... А сам ты, Толян, вотцовской точке сидишь, пивом торгуешь, и "Пепси" пьешь, и дальше точки твои мечты не бегают».
Второй круг. Легкие горели холодным якутским воздухом. Внутренняя губка в левом кроссовке начала сползать к пальцам, комкаясь под стопой. Было больно, как будто наступил на камень.
«Надо сорвать, как Михалыч сказал».
Никита на бегу задрал ногу, но поленился. Вместо этого он вспомнил папу. Как тот в 90-е, потеряв работу в горкоме, всю зиму таксовал на морозе. И как однажды пришел избитый, потому что отдавать крыше было нечего. Башлять крыше в те времена было принято всем-хоть ты шабашник , хоть коммерсант. И как плакала мама. И как он, Никита, маленький стоял растерянный, ничего не понимал,но кожей чувствовал тревогу родителей.
«Пусть смеются. Пусть "Нойк". Это папа купил. На последние. Наверное, даже бутылку не купил в тот день, раз кроссовки принес».
На третьем круге он обошел лидера - долговязого парня в настоящих Nike. Тот бежал красиво, технично, но без злости. А Никита бежал некрасиво, разбрызгивая грязь, хлюпая подошвой с отклеившимся носком, но в его глазах стояли слезы, которые ветер тут же сушил в ледяную корочку.
Финишную ленточку он рванул грудью. Упал на мокрый газон. Лежал и смотрел в серое небо Якутска, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Над ним стоял Петр Михалыч и, улыбаясь щербатым ртом, орал в небо:
- Якутский сокол! Ай да Смирнов! Ай да сукин сын!
Потом подбежали одноклассники. Алексеев, забыв про свою «травму», прыгал на здоровой ноге и орал: «Никитос! Красава! Дал просраться этим мажорам!»
И тут Серега Малышев наклонился, глядя на разваливающийся кроссовок Никиты, из которого торчал наружу мокрый кусок поролона.
-Слышь, Никит... -тихо сказал он. - А чо за пена такая мощная? Пружинит, что ли? Специальная технология?
Никита посмотрел на свою ногу. Клей «Момент» не помог. Подошва зияла, а из нее вываливался кусок поролона.
- Ага, - хрипло выдохнул Никита и, наконец, улыбнулся. - Секретная технология. Якутский поролон. В минус пятьдесят не дубеет. И дух боевой впитывает.
И никто больше не засмеялся. Потому что кроссовки, которые принесли победу школе, пахли не дешевым китайским клеем. Они пахли папиным стыдом, маминой экономией и его, Никитиной, пробежкой длиною в три километра и всю его жизнь.
Вечером дома папа, непривычно трезвый, долго вертел в руках развалившийся «Noike» и молчал. Потом крякнул, достал из-под раковины моток синей изоленты и сказал:
- Ничо, сына. Замотаем. Еще на Олимпиаду в следующем годе побежишь. А я, однако, завяжу. Негоже отцу чемпиона с красным носом ходить.
И Никита понял, что пробежал он сегодня не зря. Даже если подошва была фейковая , победа была настоящей.