Виктория вздрагивает, когда сосед по купе достаёт из пакета мандарин. Резкий цитрусовый запах мгновенно заполняет пространство, и она чувствует, как горло сжимается тошнотой. Извинившись, она выходит в коридор и стоит у окна, глядя на мелькающие за стеклом заснеженные поля.
Тридцать два года. Прошло тридцать два года, а эта реакция никуда не делась.
Коллеги на работе давно перестали удивляться. На корпоративах, когда официанты выносят фруктовые нарезки, Вика незаметно отодвигает вазу с мандаринами подальше, заменяя их яблоками из своей сумки. Кто-то считает это причудой. Кто-то аллергией. Никто не знает правды.
Потому что правда началась зимой девяносто третьего года, когда ей было восемь лет, а слово «дефолт» ещё не звучало по телевизору, но уже чувствовалось в каждой пустой кастрюле.
Их квартира на четвёртом этаже пятиэтажки всегда пахла картошкой и хозяйственным мылом. Папа уже второй год не работал — неудачно упал на стройке, сломал ногу так, что кость срослась криво, и теперь он хромал и целыми днями лежал на диване, прикрывая глаза газетой.
Мама вкалывала на рынке. Продавала семечки и крупы, стояла на холоде по двенадцать часов, возвращалась с красным, обветренным лицом и сразу шла к плите, варить ту самую вечную картошку. Иногда с луком. По праздникам с маслом, если удавалось отстоять очередь по талонам.
Вика помнит, как однажды в школе одноклассница Лена принесла шоколадку «Nuts» и делилась со всеми. Вика тогда получила крошечный кусочек и жевала его так медленно, как только могла, чтобы растянуть вкус хотя бы на минуту.
Конфеты дома не водились. Фрукты тем более.
Перед Новым годом родительский комитет решил сделать детям подарки. Собрали деньги на конфеты самые простые, «Гусиные лапки» и «Коровку». Потом кто-то из родителей предложил:
— А давайте ещё по мандарину добавим! Пусть хоть праздник почувствуют.
Мандарины в те годы были роскошью. Их везли из-за границы, они стоили дорого и быстро разбирались. Но родители скинулись. Немного, по пять рублей. И поручили закупку Викиной маме она работала на рынке, могла взять оптом дешевле.
Мама принесла домой целый эмалированный таз. Тридцать штук. На двадцать девять детей и один классной руководительнице.
Вика запомнила этот момент на всю жизнь.
Маленькие, зелёно-оранжевые, с пупырчатой шкуркой мандарины лежали горкой, источая запах, который мгновенно заполнил всю квартиру. Сладкий, терпкий, острый запах другого мира. Мира, где есть праздники, изобилие и счастье.
— Вик, — мама накрыла таз старым полотенцем и задвинула под кровать. — Это не наши. Это для всех детей. Тебе тоже один достанется, но только на утреннике. Не трогай. Слышишь?
Вика кивнула. Она всегда была послушной. Понимала, что денег нет. Что мама устаёт. Что нельзя.
Но запах остался
Три дня.
Три дня таз с мандаринами стоял под Викиной кроватью, и она засыпала под этот сладкий, невыносимый аромат. Он пропитал постельное бельё, забрался в одежду, въелся в стены. По ночам Вика лежала и представляла, как чистит мандарин. Как кожура отслаивается упругими дольками. Как брызжет сок. Как сладость растекается по языку.
Днём серый хлеб и разваренная гречка. А под кроватью целый таз счастья, до которого нельзя дотронуться.
— Мам, ну пожалуйста. Один. Мой. Я потом на празднике откажусь, честно.
— А потом все дети будут с мандаринами стоять, а ты —дурочкой? Нет. Сказала — нельзя.
— Но я так сильно хочу…
— Вика, я ремень достану! Хватит!
Она замолчала. Но желание никуда не делось. Оно росло, как опухоль, заполняя всё пространство мыслей.
На четвёртую ночь Вика не выдержала.
Дождалась, пока родители заснут. Тихо выползла из-под одеяла. Опустилась на колени перед кроватью. Просунула руку под каркас и нащупала край таза.
Выбрала самый маленький. Зелёный с одного бока, недозадким в мире, потому что был запретным.
Иногда люди не любят какую-то еду не из-за вкуса.
Иногда потому что вкус связан с памятью.
А некоторые воспоминания лучше не жевать заново.
Даже если прошло тридцать два года.
Эпилог
В купе возвращается сосед. Мандарин он уже съел. Виктория садится на своё место, открывает книгу и делает вид, что читает.
Но текст расплывается перед глазами.
Она снова видит тот таз. Слышит мамин голос: «Это не наши. Не трогай».
И чувствует вкус кислого, незрелого мандарина, который тридцать два года назад показался ей счастьем.
А оказался проклятием.