В тот день, когда я появилась на свет, за окном роддома шёл тёплый июльский дождь.
Он барабанил по карнизу и что-то шептал – негромко, по-своему, на языке, которого не знают взрослые. Капли стекали по стеклу длинными серебряными дорожками – это небо писало письмо, торопливо, косо, на одном дыхании. Но я – я слышала. Мне казалось, что дождь говорит: «Добро пожаловать. Мы тебя ждали».
Меня завернули в белое, мягкое, тёплое одеяло. Наверное, как самое хрупкое, самое важное. Мама смотрела на меня и плакала какими-то особенными слезами – не горькими, блестящими.
– Удивительно. Почему она плачет? – подумала я, но ответа не нашлось.
Папа стоял рядом. Его руки, большие и тёплые, чуть подрагивали. Он почему-то молчал.
– Может, он устал? – снова пришла в мою голову мысль.
– А, может, просто слов не хватает на что-то очень большое? – подсказал дождь. – Когда оно больше любого слова.
Я задумалась.
Меня было пятьдесят сантиметров. Но это только снаружи.
Каждый месяц мама доставала голубую, потрёпанную, с загнутым уголком на третьей странице, тетрадку в клеточку и записывала в неё цифры. Пятьдесят три. Пятьдесят шесть. Шестьдесят.
Столбик цифр рос, как деревце под окном.
А вместе с ним росла и я.
По ночам, когда дом засыпал и только луна заглядывала в комнату своим круглым молчаливым лицом, я лежала в кроватке и прислушивалась к тишине. Тишина в нашей квартире была особенная – живая, тёплая, пропитанная запахом маминых рук и папиного пальто, которое висело на крючке у двери. Оно пахло улицей, холодом и чем-то далёким.
За дверью моей комнаты начинался зал – большой, светлый, в нём сходились все дороги квартиры. Там жила жизнь: шаги, голоса, вечерний свет, который мягкой ладонью ложился на стены. Из зала вытекал коридор, слева – кухня. По вечерам там всегда что-то булькало, шкворчало – тянуло теплом, едой – таким уютом, что хотелось зажмуриться. Прямо – тяжёлая, глухая, как граница, входная дверь. А за ней – тот большой мир, который начинался сразу, стоило только переступить порог: улица, двор с большими клёнами, и дальше, дальше – лес, в котором шумели высокие ели и пели птицы на незнакомых языках.
Я ещё не умела ходить.
Но я уже знала: когда-нибудь дойду и...
Выйду.
Утро, когда всё началось, было самым обыкновенным.
Мама гремела на кухне чем-то звонким. Папа сидел за своим столом – большим, тёмным, заваленным радиодеталями, журналами и бумагами. На стеллажах теснились книги с сотнями незнакомых слов. Я лежала на мягком ковре и смотрела на диван. Диван смотрел на меня. Он стоял у стены – огромный, спокойный, бордовый, как закат, – и молчал. Я смотрела на его круглую ножку. Потом на подлокотник. Потом снова на ножку. Мы смотрели друг на друга долго.
Потом я решила встать. Это было нелегко – так, наверное, нелегко вставать горе, когда она решает стать выше. Колени дрожали. Руки скользили. Живой ковёр пружинил подо мной. Но я поднялась – медленно, упрямо, сантиметр за сантиметром – вцепилась в мягкий диванный бок обеими руками и замерла.
Комната вдруг показалась огромной. Она была такой же, как всегда – те же стены, тот же свет из окна, та же пыль в луче солнца. Но теперь, стоя, я видела её иначе. Выше. Дальше. Как будто кто-то раздвинул стены в разные стороны. Дверь была в другом конце этого мира.
– Маша! – ахнула мама, появившись на пороге. Она держала в руках полотенце и смотрела на меня круглыми глазами. – Папа, смотри!
Папа вышел из-за своего стола и остановился. Он смотрел на меня так, словно видел что-то удивительное! Первый снег? Или радуга после долгого дождя?
Я оттолкнулась от дивана.
Шаг. Один-единственный, робкий, дрожащий – но настоящий. Воздух качнулся вокруг меня. Пол качнулся подо мной. Весь мир на мгновение замер – и я в середине него.
Журнальный столик встретил меня как старый добрый друг. Я ухватилась за его краешек и перевела дух.
– Тихо, – шепнул папа маме. – Пусть.
Я шла дальше. К папиному столу, от него – к колонкам у стены, холодным и гладким. Каждый шаг был отдельным решением. Отдельным маленьким подвигом. Воздух был густой – или это я старалась. И вот уже дверь совсем близко, и за ней – кухня, и тёплый запах, и ...
И пол ушёл из-под ног.
Я упала – резко, неожиданно. Колено больно ударилось об пол. Ладони шлёпнули по ковру. Обида поднялась откуда-то изнутри – горячая, острая – и я заревела на весь дом, на всю улицу, на весь мир за окном.
– Иди ко мне, – сказал папа и присел рядом на корточки. Его голос был тихим и надёжным. – Иди. Я здесь.
Я посмотрела на него сквозь слёзы. Потом – на дверь. Потом снова на папу.
Встала. Добралась до него вдоль стены, цепляясь пальцами за штукатурку, – и уткнулась в его плечо.
– Вот умница, – сказал папа и обнял меня крепко-крепко. – Вот же умница моя.
Я не плакала больше. Я думала о том, что дверь никуда не денется. Завтра я встану снова. И дойду до двери. И открою её.
Так оно и вышло.
Через три дня я дошла до двери.
Через неделю – открыла её.
Только я не знала тогда, что эта тяга – идти, когда все спят, открывать двери, которые лучше бы остались закрытыми, – останется со мной надолго. Гораздо дольше, чем первые шаги. Сомнамбулизм¹ станет моим тихим спутником – тем, что будет приходить по ночам и уводить меня куда-то, пока тело будет шагать само по себе, а я не буду помнить ровным счётом ничего. Это продолжится до двадцати пяти лет. Врачи станут утверждать, что устойчивая психика так не делает.
Но об этом – позже. Когда придёт время.
А пока мне было девять с половиной месяцев, папино плечо пахло надёжностью, и я ещё не знала ни про психику, ни про то, что случится в тринадцать.
Я просто шла. И падала. И вставала. Часто появлялась на кухне с таким видом, будто только что вернулась из кругосветного путешествия.
– Пришла? – спрашивала мама.
Я усаживалась прямо на пол. Это и был ответ. А ещё отдых перед следующей экспедицией.
Первую свою прогулку я не помню – я была совсем маленькой.
Но тело помнит. Помнит мерное, баюкающее качание коляски, запах хвои и влажной земли. Помнит небо над головой – огромное, бледно-голубое, в белых облаках, которые плыли медленно и важно, как сонные киты в невидимом океане.
Папин голос – он всегда говорил со мной, даже когда думал, что я сплю.
– Вот это, Маша, – берёза. Видишь, какая белая? Как будто в снегу стоит, хотя снега нет. А вот это – ель. Она и зимой зелёная. Ничего не боится.
– А-а, – отвечала я.
– Вот именно, – кивал папа с совершенно серьёзным видом.
Мама шла рядом и улыбалась:
– Снова пришли к важному научному выводу? Молодцы!
Лес шумел над нами – неторопливо, мерно, как будто дышал. Птицы переговаривались в кронах о чём-то своём. Коляска покачивалась, и я засыпала прямо на ходу, прямо посреди всего этого огромного живого мира.
Потому что мир был достаточно добрым, чтобы спать в нём.
Потом я выросла – и стала сидеть. Теперь я видела не только небо, но и дорогу, деревья, других детей, которые бежали сами, без коляски, смеялись и падали в лужи.
Однажды папа остановился, вынул меня из коляски и поставил на землю. Тропинка была мягкая – настоящие листья, земля под ногами.
– Ну? – сказал он. – Попробуешь?
Я посмотрела на тропинку. Потом на папу. Потом снова на тропинку.
И попробовала – пошла.
Лес смотрел на меня сквозь ветки – внимательно, тихо – и, кажется, был доволен. Птицы замолчали на мгновение. А потом снова запели.
Пятьдесят сантиметров. Пятьдесят три. Пятьдесят шесть. Шестьдесят. Столбик цифр в голубой тетрадке. Каждый сантиметр – это диван, от которого оттолкнулась. Шаг, который задрожал, но устоял. Падение, после которого встала. Тропинка, которая уходила вперёд. С каждой отметкой мир становился чуть больше, ближе, яснее.
Вот для чего они копились – эти маленькие тихие сантиметры. Для того, чтобы однажды выйти за дверь. Шагнуть на живую землю. Пойти туда, где шумит и затихает лес, поют птицы на незнакомых языках.
Одна. Всё дальше, увереннее. Но зная, что папа – рядом.
Оригинал. Мамин почерк. Мамины слова:
Мой рост
Когда я родилась, мой рост был 50 см. В первом месяце подросла на 3 см – стало уже 53. Во втором месяце тоже подросла на 3 см – стала уже совсем большая, 56 см. В третьем месяце – 60 см. Четвёртый месяц...
Первые шаги
Они такие трудные, но для меня не показались такими – мне было легко. Сначала я училась ходить: от дивана к журнальному столику, от него – к папиному столу. Затем мои шаги передвигались к колонкам, и затем я показывалась у мамы на кухне. Это так было приятно – испытывать первые свои шаги. Конечно, я падала. И с большим усилием, с хныканьем, вставала. И дальше передвигалась, держась руками за стенку. Я продолжала шагать. Итак, мои первые шаги я сделала в 9 с половиной месяцев. А в 9 месяцев я шагала отлично.
Первые прогулки
Первые свои прогулки я начала делать через неделю после выписки из роддома. Мы обычно гуляли вместе с мамой и папой, ходили в лес, а иногда – и по магазинам. Мои прогулки доставляли мне большое удовольствие, и обычно я засыпала и спала всё время, пока мы гуляли. Теперь я большая и совершаю свои прогулки: иногда пешком, а иногда – в прогулочной коляске.
___________
¹ Сомнамбулизм (лунатизм) – расстройство сна, при котором человек совершает действия в состоянии неполного пробуждения и не помнит их. Согласно Международной классификации болезней (МКБ-10), относится к группе расстройств сна невротической природы. Устойчивый сомнамбулизм у взрослых нередко связан с тревожными расстройствами и нестабильным психологическим фоном. Подробнее: МКБ-10, F51.3 – Снохождение.