Глава 2
Шестилетний Миша стоял у порога детского дома, вцепившись в руку сестры так крепко, что его маленькие пальчики ничего не чувствовали. Его огромные карие глаза, широко распахнутые от страха, быстро скользили по незнакомым лицам, по длинным коридорам, по стенам с выцветшими обоями — всё казалось чужим и враждебным. В груди что‑то сжималось, мешая нормально дышать, а в горле стоял горький комок, готовый в любой момент прорваться отчаянным плачем.
Миша не понимал, что происходит. Ещё вчера были мама, папа, их уютная квартира с плюшевым медведем на диване и окном, за которым шумели деревья. А сегодня — этот холодный коридор, чужие голоса и ощущение, будто земля ушла из‑под ног. Он хотел стать как можно меньше, незаметнее. Хотелось свернуться клубочком, закрыть глаза и проснуться дома. Но реальность не исчезала: запах дезинфекции, гулкие шаги по линолеуму, чей‑то резкий смех вдалеке.
Он прижался ближе к Кате, ища в ней опору — единственную связь с прежней жизнью. Пальчики непроизвольно потянулись к её рукаву, будто проверяя: она здесь, она не исчезла.
-Катя, я хочу домой, поехали отсюда.
Но ответа не было, и от этого становилось ещё страшнее.
Тринадцатилетняя Катя стояла рядом, внешне стараясь выглядеть спокойной и сильной — ведь она старшая, она должна быть опорой для брата. Но внутри всё дрожало, потому что она всё понимала, не будет никакого дома, не будет бабули и родителей - ничего уже не будет. Её сердце билось так сильно, что, казалось, его стук слышен всем вокруг. Она сжала челюсти, чтобы не показать, как ей самой страшно, как хочется разрыдаться и забиться в какой‑нибудь угол.
Катя пыталась запомнить всё вокруг: лица воспитателей, расположение комнат, даже трещины на стенах — будто это поможет освоиться в новом мире, который внезапно стал их домом. Взгляд скользил по деталям: по выцветшим плакатам на стене, по стоптанным тапочкам у входа, по груде игрушек в углу, выглядевших потрёпанными и брошенными. В груди щемило от тоски по дому, по своей комнате с постерами любимых групп, по школьному двору, где она смеялась с подругами. Всё это теперь где‑то далеко, за толстыми стенами, отделяющими её прежнюю жизнь от нынешней.
Она чувствовала, как Миша вцепился в её руку, и это придало сил. Катя осторожно погладила брата по голове, стараясь улыбнуться — пусть улыбка вышла натянутой и дрожащей.
- Не бойся, я с тобой. Всё будет хорошо, — прошептала она, скорее убеждая себя, чем его. — Мы справимся. Я тебя не брошу.
В этот момент к ним подошла воспитательница — женщина с усталыми глазами и доброй улыбкой. Она заговорила мягко, показывая комнаты, рассказывая про распорядок дня. Миша почти не слушал — он смотрел на её фартук в мелкий цветочек, на колечко на пальце, на то, как она жестикулирует. Эти мелкие детали помогали хоть как‑то заземлиться, отвлечься от пугающей неизвестности.
Катя кивала, отвечала на вопросы, запоминала имена других детей. Внутри неё боролись два чувства: острая боль утраты и робкая надежда, что, может быть, здесь они найдут новых друзей, что жизнь не закончилась, а просто пошла по другому пути. Она крепче сжала руку Миши, давая понять, что она рядом и они вместе. И в этом простом жесте была вся её любовь, вся её решимость защитить младшего брата, несмотря ни на что.
В детском доме было шумно. Мимо пробегали дети и с любопытством смотрели на эту испуганную парочку. Каждый звук, каждый взгляд, каждое прикосновение отпечатывались в памяти детей, складываясь в картину их первого дня в детском доме — дня, когда закончилась одна жизнь и началась другая, пока ещё совсем непонятная и от этого пугающая.
Но самое страшное началось тогда, когда стали забирать Мишу в его группу. Он вцепился в рукав куртки Кати так крепко, что она затрещала.
— Не уходи, — шептал он, и голос его дрожал, будто осенний лист на ветру. — Пожалуйста, Катя, не оставляй меня одного…
Он так сильно плакал, щёки горели, и он ничего не хотел слушать из того, что говорила воспитательница. Он был на семь лет младше Кати, и всю свою короткую жизнь был рядом с ней.
— Я буду рядом, — тихо сказала она, осторожно разжимая её пальцы. — Мы же недалеко, я смогу приходить к тебе, понимаешь?
Воспитательница мягко, но настойчиво потянула Мишу за руку.
— Пора, дружок, — улыбнулась она, но улыбка вышла натянутой. — В твоей группе уже ждут новенького.
Катя почувствовала, как к горлу подступает удушливый комок. Всё вокруг вдруг стало чужим: эти дурацкие плакаты на стенах, детские рисунки, даже запах выпечки из столовой теперь казался враждебным. Она осталась одна посреди гула чужих голосов, среди чужих лиц, которые ещё вчера были просто фоном, а теперь превратились в единственную реальность.
Миша обернулся, и их взгляды встретились. В его глазах читалась та же растерянность, но он всё равно улыбнулся — слабо, но так, чтобы Катя увидела: он не трус и не плакса.
Дни потянулись длинной чередой. Миша старался держаться поближе к воспитательнице, Надежде Сергеевне — той самой, что забирала его от Кати. Женщина замечала его испуганный и робкий взгляд и, подзывая к себе, давала какое‑нибудь простое задание: расставить чашки, помочь разложить постельное бельё. Эти маленькие дела давали ощущение нужности, хоть ненадолго прогоняли мысли о том, что он теперь совсем один.
Кате было не слаще. Её привели в группу, и воспитательница коротко её представила остальным:
-Это Катя. Будьте добры, помогите ей освоиться.
Затем поспешно вышла, оставив девочку одну посреди комнаты, полной настороженных взглядов. Дети замерли на мгновение, оценивая новенькую. Кто‑то отвернулся, делая вид, что занят своими делами, кто‑то продолжил перешёптываться, бросая косые взгляды. Но почти сразу на середину комнаты вышла невысокая девочка с мальчишеской стрижкой и жёстким взглядом. Она встала, уперев руки в бока, и громко объявила.
— Я здесь главная. Запомни это сразу.
Катя невольно отступила на шаг. Она не ожидала такой откровенной враждебности — в душе теплилась надежда, что её хотя бы попытаются принять. Но атмосфера была напряжённой, оказывается и здесь были негласные правила и устоявшаяся иерархия.
— Кто тебя выбрал главной? — неожиданно для самой себя спросила Катя. Голос дрогнул, но она заставила себя продолжить: — Или ты сама себя назначила?
В комнате повисла тишина. Кто‑то из ребят затаил дыхание, кто‑то замер с раскрытым ртом. Даже сама "главная" на мгновение растерялась — такого отпора она явно не ожидала.
— Поговори мне, — прошипела девочка, шагнув ближе. Её глаза сузились, а голос стал низким и угрожающим. — Не твоего ума дело, кто меня назначил. Тебе не надо об этом знать. Рот будешь открывать, когда я разрешу. Поняла?
Катя почувствовала, как внутри всё сжалось от страха. Ей захотелось отступить, извиниться, сказать что‑нибудь примирительное — лишь бы разрядить обстановку. Но что‑то внутри не позволило ей сдаться. Возможно, это была обида на судьбу, или просто отчаянное желание хоть раз не прогнуться под чужой волей.
Она глубоко вздохнула и, глядя прямо в глаза своей противнице, тихо, но твёрдо ответила:
— Нет, не поняла. Почему я должна молчать только потому, что ты так сказала?
На мгновение в комнате стало так тихо, что было слышно, как переговариваются через стенку девочки. Кто‑то нервно хихикнул, кто‑то переглянулся с соседом. Атмосфера накалилась до предела.
"Главная" стояла набычившись, её лицо покраснело от злости. Она уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь открылась, и в комнату заглянула воспитательница:
— Всё в порядке? — спросила она, окинув взглядом напряжённые лица.
Девочка с мальчишеской стрижкой мгновенно сменила тон, изображая невинность:
— Да, конечно. Мы просто знакомимся с Катей. Правда, Катя?
Та кивнула, чувствуя, что битва только начинается, чтобы выжить в этой группе, придётся либо подчиниться, либо найти способ доказать, что она тоже имеет право на уважение. И она твёрдо решила, что выберет второй путь.