Две фотографии Синтии Энн (и ее дочери на второй). Есть их описания в тексте ниже.
Даже в один из самых кровавых годов на границе — 1860 — убийство Марты Шерман выделялось на фоне остальных. Возможно, потому что она подверглась групповому изнасилованию и пыткам во время беременности. Возможно, из-за её мёртвого ребёнка, или потому что точные, ужасающие подробности произошедшего, которые она сама рассказала за те несколько дней, что прожила после случившегося с ней, так быстро распространились в округах Паркер, Джек и других. Как бы то ни было, в дни после нападения Шерман разразился настоящий ад. Люди запаниковали. Они бежали с границы так быстро, как только могли. «Есть признаки того, — писал в своём дневнике 28 ноября 28-летний школьный учитель Джонатан Гамильтон Бейкер, — что наш округ скоро опустеет».1 Караваны шли на восток. Округа пустели. Через несколько дней после нападения в этом районе было уже сто заброшенных ферм. Большинство людей к западу от Уэзерфорда отступили на восток, оставив, по словам одного скотовода, «крайний пограничный столб».2
Однако не все уходили. Двадцатичетырехлетний Чарльз Гуднайт, которому суждено было стать одним из самых известных скотоводов в Техасе и одним из основателей великих перегонов скота, ехал сквозь холодную, дождливую ночь, собирая отряд для преследования налетчиков. Он нашел восемь желающих, которые встретились на следующее утро в доме старика по имени Айзек Линн, чья дочь и зять недавно были жестоко убиты команчами. Когда Гуднайт вошёл в дом, он обнаружил Линна, «сидящего перед большим камином в старинном очаге, с длинной раздвоенной палкой из кизила, на которой лежал хорошенько просоленный индейский скальп. Волосы были заправлены внутрь. Когда он переворачивал его, из него вытекла струйка жира…. Он оглянулся через плечо, поздоровался со мной и затем принялся дальше жарить скальп. Думаю, я никогда не видел такого печального лица». После смерти дочери он стал коллекционером скальпов и просил людей приносить ему любые имеющиеся у них. Он поджаривал их, чтобы они не испортились. Как и многие люди на кровавом фронтире, он тонул в ненависти и горе.3
Гуднайту и его людям не потребовалось много времени, чтобы выследить налетчиков Петы Ноконы. Поскольку индейцы гнали с собой сто пятьдесят украденных лошадей, сделать это было несложно. Команчи, которые обычно старались не оставлять следов, разгоняя свои табуны, когда те натыкались на гравий, камни или твердую почву, вскоре оказались далеко от тех мест, где их когда-либо преследовали белые люди. Поэтому они перестали соблюдать осторожность и, по словам Гуднайта, «ехали, не оглядываясь по сторонам». Гуднайту и его отряду пришлось преодолеть, по меньшей мере, сто двадцать миль открытой прерии вдоль быстрых и холодных рек. Дождь лил не переставая. У них не было ни еды, ни постельных принадлежностей, и теперь они поняли, что приближаются к лагерю, где собралось много индейцев — гораздо больше, чем было в отряде Петы Ноконы. Это была деревня Наутды на реке Мьюл-Крик, крупный склад и перевалочный пункт для набегов на приграничные территории. Убедившись, что они знают, куда ушли индейцы, и, понимая, что у них нет шансов против такого количества врагов, Гуднайт и его следопыты повернули назад.4
Была быстро организована полномасштабная экспедиция. К 13 декабря, когда она собралась в форте Белнап, в ее состав входили сорок рейнджеров, двадцать один солдат из 2-го кавалерийского полка из форта Купер и около семидесяти местных добровольцев, в том числе Гуднайт в качестве разведчика. Командовал экспедицией двадцатитрехлетний Сул Росс, крепкий и амбициозный молодой человек, который, будучи еще студентом Уэслианского университета во Флоренсе, штат Алабама, вербовал индейских скаутов для экспедиции Ван Дорна. Росс храбро сражался в битве при Антелоуп-Хиллс, был тяжело ранен и, тем самым, прославил свое имя. Губернатор Сэм Хьюстон лично назначил его на место некомпетентного и влюбленного в себя Миддлтона Джонсона, под началом которого служил Росс. Назначение Росса оказалось блестящим ходом для обоих мужчин и убедило людей в том, что Хьюстон что-то делает с проблемой команчей. Росс использовал это как трамплин для головокружительной карьеры. Позже он стал самым молодым генералом в армии Конфедерации, популярным губернатором Техаса, дважды избиравшимся на этот пост, и президентом Техасского сельскохозяйственного и механического колледжа (ныне Техасский университет A&M). В то время многие его ненавидели, особенно подстрекатели из банды Джона Бейлора, которые считали его сторонником индейцев и угрожали повесить, если найдут. Но у самого Росса были более высокие цели. В письме, написанном позже, в котором сквозит нескрываемое тщеславие, он писал: «Я решил предпринять отчаянную попытку обуздать наглость этих непримиримых врагов Техаса .... Я планировал сделать это, выследив их в их крепости и перенеся войну в их собственные дома, куда это племя, - самые отъявленные разбойники на границе, - уходило со своими пленниками и добычей в свои дикие убежища среди холмов и долин, по берегам прекрасных рек Канады и Пиз».5 Так и слышишь, как в его голове роятся речи и лозунги.
Кавалькада двигалась на северо-запад по морозцу, через мескитовые прерии, изрезанные оврагами и известняковыми хребтами. Это была открытая местность, бурая и заснеженная. Молодой школьный учитель Бейкер, присоединившийся к добровольцам, позже вспоминал: «Бедные прерии с неплохими долинами вдоль ручьев, где росла хорошая трава. Сегодня на нашем пути не было никакой растительности, кроме низкорослых каркасов в долинах и низкорослых мескитовых деревьев в прериях».6 Они видели тысячи бизонов. Вода в реках Биг-Уичито и Пиз была «соленой и мутной» и имела ужасный вкус. По ночам стояли сильные морозы; мужчины кутались в одеяла и бизоньи шкуры и дрожали у небольших костров. Чтобы не угодить в зыбучие пески, они переходили реки по следам бизонов.7 17-го декабря пошел дождь, опустился густой туман, и ненадолго стало теплее. 18-го декабря ночью была гроза. На следующее утро Гуднайт нашел наволочку с поясом маленькой девочки и Библией Марты Шерман. Почему индейцы забрали Библию? По словам Гуднайта, щиты команчей, сделанные из двух слоев самой прочной сыромятной кожи с шеи буйвола и затвердевшие под воздействием огня, были практически неуязвимы для пуль, если их набить бумагой. Когда команчи грабили дома, они неизменно забирали все книги, какие могли найти.8
19 декабря рейнджеры и солдаты 2-го кавалерийского полка, опередившие добровольцев в длинной долине, окруженной песчаными холмами, заметили лагерь индейцев, который видели Чарльз Гуднайт и его разведчики. Им повезло: поднялся сильный северный ветер, какими славятся эти равнины, и местоположение солдат скрылось за клубами песка.9 В лагере было немного индейцев: тех пятисот, о которых говорил Гуднайт, там уже не было. Те немногие, кого они видели, собирали лошадей и мулов и готовились к отъезду, не подозревая о приближении белых людей. Увидев это, Росс приказал армейскому сержанту обойти лагерь с другой стороны, чтобы отрезать индейцам путь к отступлению.
Затем он и его шестьдесят человек напали на группу, в которой, как позже выяснилось, было пятнадцать индейцев. Многие из них были убиты еще до того, как успели схватиться за оружие. Другие бросились бежать, угодив в ловушку, и были там перебиты. Оказавшись среди них, рейнджеры поняли, что большинство обитателей лагеря — женщины. Там было всего несколько стариков и воинов. По словам Гуднайт, рейнджеры пощадили большинство женщин, но не всех. Тем временем федеральные войска убивали всех, кто попадался им на пути, независимо от пола. Вот как это описывал Гуднайт:
«Сержант и его люди из 2-го кавалерийского полка преследовали группу из шести или восьми женщин, которые так и не смогли перебраться через первый изгиб ручья. Они были так тяжело нагружены мясом, шестами для палаток и походным снаряжением, что их лошади не могли бежать. Мы предположили, что у них было около 450 килограммов мяса бизона в разной степени засолки». Сержант и его люди убили их всех, почти в упор.10
Схватка длилась всего несколько минут и больше походила на бойню, чем на полноценное сражение. Участники запомнили несколько интересных деталей. Немногочисленные воины в лагере использовали лошадей в качестве брустверов: они вставали за ними, когда те стояли на ногах, и ложились за ними, когда те падали.11 В разгар боя на белых солдат набросились около пятнадцати собак из индейского лагеря, которые храбро пытались защитить своих хозяев. Почти все они были застрелены.
Сражение закончилось коротким преследованием. Росс и лейтенант Том Келлихейр погнались за тремя выжившими индейцами, которые скакали на двух лошадях. Через милю они догнали последнего индейца, ехавшего на великолепном жеребце серо-стального цвета. Росс уже собирался выстрелить, но, как оказалось, женщина, у которой, как он теперь видел, на руках был маленький ребенок, осадила лошадь и, в зависимости от того, какой версии вы верите, либо распахнула на себе одежду, обнажив грудь, либо закричала: «Americano! Americano!» Возможно, она сделала и то, и другое. В любом случае ее уловка сработала: Росс не стал стрелять. Он приказал Келлихейр остаться с ней и ребенком, а сам погнался за двумя другими всадниками. Вскоре он догнал их и выстрелил из своего армейского Кольта, попав в заднего всадника, который тоже оказался женщиной. Падая, она потащила за собой на землю главного всадника. Это был крупный мужчина, хорошо вооруженный. По его предыдущему поведению и тому, как он отдавал приказы, Росс опознал его как главного вождя, и он выглядел соответствующе. Он был голым до пояса, его тело было покрыто яркой раскраской. В волосах у него были два орлиных пера, на шее — диск из кованого золота с изображением черепахи, на предплечьях — широкие золотые полосы, а на ногах — леггины из светло-коричневой кожи, отделанные прядями волос Ему удалось приземлиться на ноги, схватить лук и выпустить несколько стрел. Далее следует рассказ Росса о том, что произошло дальше.
«Мой конь, мчавшийся во весь опор, почти настиг человека, когда в него попала стрела, из-за чего он начал метаться и брыкаться. Я с большим трудом удержался в седле и едва избежал нескольких стрел, выпущенных вождем из лука. ... Он бы убил меня, если бы я не выстрелил наугад из пистолета, сломав ему правую руку в локте и полностью выведя его из строя. Моя лошадь успокоилась, и я дважды выстрелил в вождя, после чего он неторопливо подошел к единственному дереву в округе и, прислонившись к нему, запел дикую, странную песню.... Поскольку он, похоже, предпочитал смерть жизни, я велел мексиканцу прикончить его картечью».13
Другие свидетельства указывают на несколько более сложную драму, в которой Росс и вождь общались через переводчика, причем вождь говорил, что «возьмете меня, когда я умру, но не раньше» и даже пытался метнуть в Росса копье здоровой рукой. В любом случае, индеец вскоре был мертв. Человек по имени Антон Мартинес, слуга Росса, который в детстве был захвачен команчами, и который сказал, что он был рабом в семье Петы Ноконы, опознал в нем своего бывшего хозяина. Итог: двенадцать индейцев убиты, трое захвачены. Третьим был девятилетний мальчик-команч. Потери для команчей, которые укрывались в своих зимних лагерях, были ошеломляющими: шестьдесят девять мулов, груженных мясом буйвола — более пятнадцати тысяч фунтов — и триста семьдесят лошадей.14
Росс вернулся к тому месту, где Келлихейр охранял женщину с ребенком. Женщина была грязной, покрытой копотью и жиром от работы с окровавленным мясом бизона. Но, к удивлению Росса, у нее оказались голубые глаза. И он увидел, что под слоем грязи ее коротко стриженые волосы светлее, чем у индейцев. Она была белой. Не веря своим глазам, они отвели ее обратно в то, что осталось от ее деревни, которую солдаты усердно грабили. Они также снимали скальпы с убитых индейцев, как мужчин, так и женщин. К тому времени скальпирование стало обычной практикой с обеих сторон. Поскольку на скальп Петы Ноконы претендовали двое, они решили разделить его на две части.15
«Белую скво» отвели туда, где был убит Пета Нокона. Она рыдала и причитала над его телом. Солдаты не позволили ей остаться там. Ее привели на главное поле боя, где ей позволили пройти среди изуродованных тел с ребенком на руках. Она что-то бормотала на языке команчей и громко завыла, когда подошла к молодому воину с белыми чертами лица. Когда Мартинес, говоривший на языке команчей, спросил ее, кто это, женщина загадочно ответила: «Он мой мальчик, и в то же время не мой». Позже она объяснила, что это был сын другой белой девушки, которую схватили команчи и выдали замуж за индейца. Она умерла, но попросила Наутду заботиться о мальчике, как о собственном сыне.
Затем она рассказала мексиканцу, как оказалась здесь. По словам рейнджера Фрэнка Голсона, она была здесь с двумя своими сыновьями — переводчик назвал их Куана и «Грасснат», — когда на них напали рейнджеры. Они бежали вместе с другими женщинами и детьми. «Пройдя некоторое расстояние, — сказала она Мартинесу, — я поняла, что потеряла обоих сыновей. Я вернулась, чтобы найти их, и подошла как можно ближе к месту боя. Так меня и поймали». Я очень переживаю за своих мальчиков. Я боюсь, что они убиты”.16 Росс, чьи люди не убивали никого похожего на них, заверил ее, что они живы. Она продолжала плакать. В конце концов, это был второй раз в ее жизни, когда она видела, как убивают и снимают скальпы с ее близких. Во второй раз она оказалась в плену у представителей чуждой культуры, языка которых не знала.
Через Мартинеса она передала Россу, что, насколько ей известно, ее отец давно погиб в бою, а ее с братом взяли в плен. Эта и другие подробности убедили Росса в том, что она может быть «давно пропавшей Синтией Энн Паркер». После этого она замолчала. По словам Голсона, она также «доставила им немало хлопот, когда пыталась сбежать». В какой-то момент Джонатан Бейкер заметил на земле крошечный мокасин, расшитый бисером. Он поднял его и стал рассматривать, когда заметил, что Наутда внимательно за ним наблюдает. Тогда он понял, что у девочки нет одного мокасина. Малышка подошла к нему, и он отдал ей мокасин.17 Наутда жила в тяжелых условиях, но нашла время и силы, чтобы сделать этот изящный маленький мокасин. На следующий день мужчины сожгли все, что не могли унести с собой, и уехали.
Ее отвезли в форт Белнап, а оттуда — в форт Купер, где она попала под опеку жены капитана. Рейнджер по имени А. Б. Мейсон, сопровождавший ее в этой поездке, вспоминал, что после прибытия она «какое-то время сидела неподвижно, погруженная в глубокую задумчивость, не обращая внимания на все, что ее окружало, то и дело содрогаясь от какого-то сильного чувства, которое она пыталась подавить».18 Мейсон изложил версию того, что Синтия Энн рассказала офицерам в форте Купере, в номере газеты Galveston Civilian от 5 февраля 1861 года. Его статья, несомненно, была отредактирована, но вот как он процитировал ее слова:
«Я помню, как в детстве мы подолгу жили в доме, обнесенном частоколом. Однажды к дому пришли индейцы. У них была белая тряпка на палке. Отец вышел поговорить с ними, они окружили его и убили, а потом пришли еще индейцы и устроили бой у дома. Несколько белых были убиты, мою мать и четверых ее детей взяли в плен. Вечером мать и двоих ее детей освободил белый мужчина. Мой брат умер от оспы среди индейцев, а я жила с индейцами к северу от Санта-Фе. У меня трое детей».19
Она ошиблась насчет того, что ее отец разговаривал с индейцами — это был ее дядя Бенджамин. И она ошиблась насчет того, что ее брат Джон умер от оспы; его выкупили и вернули семье в сентябре 1842 года. Но в отношении всего остального ее память была чрезвычайно точна. Возможно, она была подавлена и напугана яростью набега, но она помнила его очень отчетливо. Она помнила, как видела, как умирает ее отец.
Росс немедленно послал за дядей Синтии Энн, Исааком (Айзек) Паркером. Тем временем, женщины форта Купер решили привести грязную женщину в порядок, что стало своего рода комическим моментом на фоне трагедии. Они нашли для нее одежду, затем позвали «старую негритянку-мамочку», чтобы она вымыла ее с мылом и горячей водой. Потом они расчесали ей волосы и дали ей посмотреть на себя в зеркало. «Судя по всему, она довольно охотно подчинялась всему этому, — писал Голсон в своих мемуарах, — пока ей не представилась хорошая возможность сбежать. Когда такая возможность представилась, она бросилась к двери и проскочила мимо чернокожей служанки». Затем она направилась к своей палатке, которая находилась в двухстах-трехстах ярдах от нее, на бегу срывая с себя одежду, пока на ней почти ничего не осталось. За ней бежала няня, отчаянно размахивая мочалкой, а за ними — три ошарашенные армейские жены и ребенок, который ковылял за ними, «и никто не обращал на него особого внимания».20 Наутда добралась до своей палатки, где ей удалось найти и надеть какую-то одежду команчей. После этого армейские жены перестали пытаться ее приукрасить.
Когда Исаак Паркер прибыл, пленница сидела на сосновом ящике, обхватив голову руками и положив локти на колени. Она не обращала внимания на собравшихся мужчин, пока Паркер не назвал ее по имени. Тогда она встала, посмотрела прямо на него, похлопала себя по груди и сказала: «Я Синси Энн». Она повторила это имя, а затем снова села. Она согласилась ответить на вопросы о нападении на форт Паркера. Она перепутала некоторые детали, но верно запомнила, что пленников было пятеро: две взрослые женщины и трое детей. Затем ее попросили описать форт Паркера. Она нарисовала контур палкой, используя точки и штрихи. Затем она отпила из фляги и капнула воды, чтобы завершить портрет, на котором был изображен ручей, протекавший за фортом. «Джентльмены, — сказал Паркер, — я бы и сам не смог так хорошо изобразить старый форт, как она».21
Битва при Пиз-Ривер, как довольно помпезно начали называть эту небольшую стычку, долгое время считалась техасцами важным историческим событием. Возвращение легендарной белой скво стало для белых совершенно удовлетворительным завершением великой эпической истории. Бедная Синтия Энн, девушка, скатившаяся к языческой дикости, наконец-то вернулась в объятия своей любящей и богобоязненной семьи. В течение следующего столетия удивительная история пленения Синтии Энн Паркер команчами преподавалась школьникам в Техасе.
У этой битвы было несколько интересных последствий, имевших огромное значение для будущего племени команчей. Куана и его брат выжили. После боя Гуднайту стало известно, что двое индейцев ускакали на лошадях. Молодой рейнджер и десять скаутов проследили их до лагеря команчей в Панхандле. Гуднайт так и не узнал, кто были эти всадники, но почти наверняка это были Куана и Пинатс.22 Другой ребенок, захваченный в сражении, девятилетний мальчик-команч, был усыновлен Сулом Россом и его женой. Они назвали его Пиз. Он был конюхом генерала Росса в 135 сражениях Гражданской войны, женился на бывшей рабыне, стал уважаемым гражданином Уэйко и умер в 1883 году.23
Это сражение также стало рассматриваться, ошибочно, как поворотный момент в войне против команчей. Вокруг нее родилось много лжи. «Так произошла великая битва на реке Пиз, — гласил один из захватывающих исторических отчетов того времени, — в которой с одной стороны участвовал великий вождь команчей Пета Нокона с большим войском, а с другой — храбрый капитан Росс с шестьюдесятью рейнджерами. В сражении погибла большая часть воинов, и такой победы над команчами еще не одерживал никто».24 По описанию самого Росса, битва приобрела почти мифические масштабы. «Плоды этой важной победы невозможно измерить в долларах и центах, — писал он позже. — Великая конфедерация команчей была навсегда разгромлена, удар был сокрушительным, их прославленный вождь упокоился с отцами, а с ним и большинство его доблестных воинов».25
Это была полная чушь. Набеги команчей в 1864 году, если брать только один год, были самыми жестокими в истории; 1871 и 1872 годы тоже были ужасными. В 1874 году армия США направила против команчей три тысячи солдат — это была самая большая армия, когда-либо отправленная на охоту за враждебными индейцами. Хотя Росс проявил большое личное мужество в рукопашной схватке с Петой Ноконой, в битве на реке Пиз индейцы были представлены в основном женщинами, которых расстреляли, когда они пытались сбежать на тяжело нагруженных лошадях. «Я участвовал в битве на реке Пиз, — писал Х. Б. Роджерс в своих мемуарах, — но не очень этим горжусь. Это была не битва, а просто истребление женщин. Погибли один или два воина и 16 скво. Индейцы собирались уходить, когда мы натолкнулись на них».26
В последующие недели и месяцы «сражение» получило широкое освещение в техасских газетах. Ни одна из них не удосужилась упомянуть, кто были жертвы. Учитывая анти-индейскую истерию того времени, вряд ли кого-то это действительно волновало. Интересно то, что среди техасцев в то время существовало практически всеобщее убеждение, что Сул Росс, герой битвы и будущий губернатор, спас бедную, несчастную Синтию Энн Паркер от ужасной участи. Это убеждение будет окрашивать историю на протяжении очень долгого времени.
Мы никогда не узнаем, что чувствовала Синтия Энн Паркер в те недели и месяцы, когда ее удерживал в плену Сул Росс. В американской истории было не так много подобных событий. Но с самого начала было очевидно, что настоящей трагедией в ее жизни стало не первое, а второе пленение. Белые люди так и не поняли этого. Жизнь Синтии Энн разрушил не рейд на форт Паркера в 1836 году, а ее чудесное и широко освещавшееся «спасение» на Мьюл-Крик в 1860 году. Последнее событие убило ее мужа, навсегда разлучило ее с любимыми сыновьями и бросило в чуждую культуру, где она была пленницей в большей степени, чем у команчей. За несколько минут до рейда Росса она была такой же первобытной, как и любой другой индеец Великих равнин: она грузила на мулов тысячи фунтов бизоньего мяса, с головы до ног перепачканная кровью и жиром, буквально погруженная в этот первобытный мир, который так и не вышел из каменного века, — мир непрестанного труда, голода, постоянных войн и ранней смерти. Но также мир чистой магии, бобровых церемоний и орлиных танцев; духов, обитавших в родниках, деревьях, скалах, черепахах и воронах; мест, где люди танцевали всю ночь напролет и пели песни о медвежьей силе, где волчья сила делала человека неуязвимым для пуль, где видения во сне определяли политику племени, а призраки жили в ветре. На травянистых равнинах и поросших лесом берегах рек от Канзаса до Техаса, Синтия Энн — Наутда — скиталась в мистических циклах времен года, живя в этом непредсказуемом, пугающем, кровавом и невероятно живом месте, где природа и божественное сливаются воедино.
А потом вдруг все исчезло. Вместо стоянок каменного века, окутанных магией, табу и ароматным дымом от костров в мескитовых хижинах, она оказалась в гостиной на задворках индустриальной революции, где ее допрашивали вежливые, ничего не понимающие белые мужчины, которые верили в единого Бога и в высшей степени рациональную Вселенную, где все можно объяснить. Эта новая культура была для нее такой же чуждой, как и та, с которой она столкнулась после нападения на форт Паркера. Ей казалось, что она снова прошла через дверь в другой мир, такой же целостный, как и тот, который она покинула, но совершенно иной во всех своих загадочных деталях.
Исаак Паркер быстро убедился, что женщина, которую захватил Росс, — его давно потерянная племянница Синтия Энн. Он сразу же решил, что заберет ее и ее дочь Цветок Прерий домой, в Бердвилль (ныне Холтом-Сити), расположенный к северу от форта Уэрт. Ее родители были мертвы. Сайлас, разумеется, погиб во время нападения на форт Паркера. Ее мать, Люси, умерла в 1852 году после жизни, полной неудачных браков (трех после Сайласа), слабого здоровья и жестокой пятилетней судебной тяжбы из-за состояния ее мужа.27 Брат Синтии Энн, Сайлас-младший, и её сестра Орлена, пережив тяжёлое детство — у Синтии Энн, по иронии судьбы, жизнь, вероятно, была лучше — имели свои семьи и жили в Техасе. Но именно брат Сайласа старшего, Исаак, решил взять свою племянницу к себе. (Дядя Синтии Энн, Джеймс, старый искатель, был еще жив, но, как ни странно, отсутствовал во всем этом; возможно, он сдался, когда услышал, что она не хочет, чтобы ее спасали.)
Вскоре они отправились в путь в сопровождении бывшего пленника команчей Антона Мартинеса, который выступал в роли переводчика, и двух рейнджеров. По дороге они остановились в форте Белнап, где мать с дочерью привели в более-менее приличный вид и где Цветок Прерий весело играла с другими детьми. Судя по всему, она была бойкой и «живой» девочкой. У нее была смуглая кожа и поразительная красота. Она всем нравилась. Сама Синтия Энн была крепкого телосложения, с коротко стрижеными волосами каштанового оттенка, широко расставленными выразительными светло-голубыми глазами и губами, которые, казалось, были сжаты в гневе, или смирении, или и в том, и в другом. Она не была ни красавицей, ни особенно непривлекательной женщиной. В ситцевом платье она во многом походила на типичную англо-американскую женщину – первопроходца того времени, немного полноватую и выглядевшую более изможденной, чем ее городские ровесницы. Кроме того, в ней явно угадывались черты Паркеров. По некоторым данным, ее рост был 170 см, а вес — 63 кг, что делало ее великаншей среди женщин команчей. Она и ее высокий, мускулистый муж, должно быть, выделялись в лагерях команчей, как и ее сын Куана позже.
Они проехали через Уэзерфорд — административный центр округа Паркер, где произошли самые жестокие рейды Петы Ноконы, — а затем остановились в форте Уэрт, где Синтия Энн мгновенно стала знаменитостью. Неизвестно, почему путники остановились именно здесь. По некоторым данным, они хотели сфотографироваться, но первая известная фотография Синтии Энн — на самом деле это был фотоотпечаток — была сделана месяц спустя в Остине.28 Какова бы ни была причина, ее приезд вызвал большой ажиотаж: жители округа Таррант (которых в том году насчитывалось 6020 человек) толпились, чтобы посмотреть на знаменитую пленницу и ее ребенка. Ее приезд считался настолько важным событием, что местных детей отпустили с уроков. Они приходили группами, чтобы поглазеть на перепуганных пленников, которых выставили на всеобщее обозрение перед универсальным магазином в центре форта Уэрт. Это было что-то вроде шоу уродов: Синтию Энн связали веревкой и поставили на большой ящик, чтобы все могли ее видеть. Можно только гадать, какую роль в этом сыграл ее дядя Исаак, известный политик. Один свидетель описал это:
«Она была одета не в индейский костюм, а в рваное ситцевое платье. Ее волосы были бронзовыми от загара. Она выглядела жалкой, стоя там и глядя на толпу, которая толпилась вокруг нее. По ее щекам текли слезы, и она что-то бормотала на индейском языке».29
Техасцы были без ума от неё Газеты пестрели статьями о ее возвращении, и все они были пронизаны идеей о том, что милая девятилетняя белая девочка из набожной баптистской семьи превратилась в язычницу-дикарку, которая сошлась с краснокожим, родила от него детей и забыла родной язык. Таким образом, с точки зрения морали того времени, теперь она была полностью скомпрометирована. Она променяла христианские добродетели на распущенную индейскую безнравственность. В этом и была ее привлекательность. Во всех историях утверждалось, что всё случившееся с ней, происходило не по ее воле; что она подвергалась жестокому обращению; что ее пороли и избивали; что она была одинока и влачила жалкое существование. Люди просто не могли поверить, что белая христианка пошла на это добровольно. Одна газета, Clarksville Northern Standard, позже отметила, что «на ее теле и руках видны следы жестокого обращения».30 Однако ничто не указывает на то, что с ней жестоко обращались после первых нескольких дней плена, судя по рассказу ее кузины Рейчел Пламмер. Она была подопечной вождя, а позже стала его женой. Шрамы могли появиться из-за того, что женщины команчей в знак траура наносили себе порезы, часто на руках и груди. Судя по всему, никто из белых не хотел задумываться о том, что может означать имя прекрасной девушки смешанной расы по имени Цветок Прерий, которую явно обожала ее мать.
После карнавального шествия в городе процессия продолжила путь в Бердвилль. Здесь Исаак жил в просторном бревенчатом доме, который долгие годы считался лучшим в округе Таррант. Не совсем понятно, чего именно он хотел добиться с помощью Синтии Энн и ее дочери. Возможно, он просто выполнял свой семейный долг. А может, считал себя ее спасителем и представлял, как однажды Синтия Энн, благодарная и плачущая, прижмется к Иисусу и откажется от своих диких привычек.
Ничего подобного не произошло. Репатриация Синтии Энн на самом деле обернулась катастрофой. Она не только не раскаялась. Она активно и постоянно проявляла враждебность к своим похитителям. Она неоднократно пыталась сбежать со своей дочерью, иногда забираясь далеко в лес, и для ее возвращения приходилось собирать поисковую группу. Она так сильно хотела уйти, что Исааку приходилось запирать ее в доме, когда он уходил. Как ее законный опекун, он имел на это право. С Синтией Энн обращались так, будто она сошла с ума: совершенно «свободную» белую женщину, тридцати трех лет, из влиятельной семьи, насильно удерживали, чтобы она не могла вернуться к своим сыновьям и культуре, в которой ее воспитали. Её семья считала, что из-за жизни, в которой, по их мнению, она подвергалась сексуальному насилию, избиениям и рабству, она не способна понимать, что для неё лучше. Синтия Энн же всегда ясно и совершенно правильно представляла себе свои интересы. Такое обращение, должно быть, было ужасным.
Она не умела или не хотела говорить по-английски, хотя в любом случае ее знания были бы весьма поверхностными. Она часами сидела на широком крыльце дома Исаака, плакала и гладила Цветок Прерий. Она не отказывалась от своих языческих обрядов. Один из ее родственников так описал ее ритуал поклонения:
«Она вышла на ровное место, тщательно его очистила и начертила на земле круг и крест. На кресте она развела костёр, сожгла немного табака, затем сделала надрез на груди и позволила крови упасть на огонь. Затем она закурила трубку, выдохнула дым в сторону солнца и приняла позу самой искренней преданности. Позже она сказала через переводчика, что это была ее молитва своему великому духу, чтобы он помог ей понять и принять тот факт, что среди этих людей находятся ее родственники».31
В ответ семья и соседи потребовали, чтобы Синтия Энн и Цветок Прерий перестали носить индейскую одежду, и настояли на том, чтобы Цветок Прерий начали обучать Священному Писанию.32 Синтия Энн отказалась. Дела шли плохо.
В конце января 1861 года, чуть больше чем через месяц после стычки на реке Пиз, Исаак Паркер отвез своих подопечных в Остин, чтобы попытаться убедить законодательное собрание Техаса назначить им пенсию — своего рода компенсацию за пережитые трудности. Это была хорошая идея, но для ее реализации потребовалось бы немало политических усилий, а Исаак был именно тем человеком, который мог с этим справиться. Будучи политиком с многолетним стажем и выборным должностным лицом, он знал всех в столице. Он и Сэм Хьюстон, в то время губернатор Техаса, являлись давними друзьями. Они вместе сражались в войне 1812 года. Позже Хьюстон отправил Исаака в Вашингтон в качестве эмиссара, чтобы заручиться поддержкой техасской революции.
Паркеры приехали в Остин холодным январским днем и обнаружили, что город охвачен сепаратистскими настроениями. Прошлой осенью президентом был избран Авраам Линкольн, и в Техасе усилились анти-юнионистские настроения. Центром сепаратистского движения стал Остин. В течение всего января сепаратисты маршировали по ухабистой Конгресс-авеню, широкой главной улице города, вдоль которой недавно выросли прочные здания из известняка. Он плавно поднимался от реки Колорадо к величественному новому трехэтажному зданию Капитолия штата с куполом, украшенным мраморными ионическими колоннами и огромным портиком. Сепаратисты находились на пике популярности. Это была неуправляемая толпа с факелами и плакатами, осуждавшими Линкольна и его «аболиционистское» правительство. По первому же призыву они собирались и устраивали парады и шествия. На одном из таких мероприятий присутствовали духовой оркестр, длинная вереница экипажей с дамами, размахивавшими техасскими флагами, и шумная группа всадников во главе с рейнджером Рипом Фордом, который гарцевал по аллее на белом жеребце.33 Повсюду развевались техасские флаги, и даже ходили разговоры о второй республике. Воздух был холодным и бодрящим, и техасцы находились в приподнятом настроении.
На съезде сторонников отделения, который начался 28 января, развернулась настоящая борьба между губернатором Хьюстоном, выступавшим против выхода из состава США, и почти всеми остальными, кто был за. Старый государственный деятель произнес одну из величайших речей в своей карьере, призывая: «Не будет не по-мужски остановиться и хотя бы попытаться предотвратить катастрофу». Люди уважительно его выслушали. А затем проголосовали за отделение 171 голосом против 6.34 Это произошло 1 февраля 1861 года. 12 апреля батареи Конфедерации открыли огонь по форту Самтер в гавани Чарльстона, что стало сигналом к началу Гражданской войны.
В один из таких жарких споров вмешалась Синтия Энн Паркер, которую привели в порядок и нарядили две влиятельные женщины из Остина, проявлявшие к ней особый интерес. Они показывали ей все великолепие мира белых людей. Она вошла через массивный портик и поднялась по каменным ступеням на галерею второго этажа, где села и стала слушать, как мужчины обсуждают вопрос, который она не могла понять, на языке, которого не помнила. Тем не менее, она заметно разволновалась. Она схватила дочь и бросилась к двери. После того как ее схватили и вернули на место — в те дни ее постоянно хватали и возвращали на место, — ее спутникам пришло в голову, что она решила, будто мужчины в зале законодательного собрания судят ее. Она думала, что они решают, казнить ее или нет.35
Здесь Синтия Энн и ее дочь тоже стали объектом всеобщего любопытства. Как сообщала одна газета, ее «навещали очень многие», то есть толпы людей приходили и просто глазели на нее. Она была явно расстроена. Говорила мало и только через переводчика. В какой-то момент она заявила, что была удивлена, узнав, что команчи не являются, как она предполагала, «самым многочисленным и могущественным народом в мире».36 По крайней мере, так услышал один газетный репортер. Во время пребывания в Остине она позировала для «тинтайпа» — одного из первых видов фотографии. На получившемся снимке видно, что женщина принаряжена, но ей явно неловко в новой одежде. Ее волосы собраны назад, что-то вроде сетки. На ней хлопчатобумажная блузка с узором, полосатая юбка и что-то похожее на шерстяной халат, застегнутый на шее. Ее необычно большие и покрытые шрамами от работы руки скрещены на коленях. Ее взгляд прямой, молящий и совершенно несчастный.37
Несмотря на все страдания Синтии Энн, план Исаака сработал. Через два месяца после их визита, законодательное собрание Техаса проголосовало за то, чтобы назначить Синтии Энн пенсию в размере 100 долларов в год на пять лет, а также выделить ей участок земли площадью 4428 акров (17,9 км²). И вновь к ней отнеслись как к особой персоне. Деньги и земля должны были перейти к ней не сразу, а находиться в доверительном управлении ее двоюродных братьев, Исаака Дьюка Паркера и Бенджамина Паркера, как если бы они были опекунами несовершеннолетней или психически нездоровой совершеннолетней, которая не могла говорить за себя.38
Вернувшись в Бердвилль, Синтия Энн продолжала безутешно горевать в доме своего дяди Сайласа. Она плакала, пыталась сбежать, отказывалась сотрудничать. Ничего не менялось. Итак, в надежде обрести большее счастье в другом месте и, возможно, подальше от Исаака, она начала долгую и странную одиссею по домам различных родственников, которая в итоге уводила ее все дальше и дальше на восток Техаса, все дальше и дальше от Великих равнин и, следовательно, от всякой надежды на воссоединение со своим народом.
Первая остановка в этом путешествии была самой странной из всех. Узнав о её недовольстве Исааком, кузен Синтии Энн, Уильям Паркер, и его жена, жившие в двух милях к югу от Исаака, вызвались приютить её. Его щедрость казалась вполне невинной. Но, как оказалось, Уильям действовал не из милосердия. У него была очень конкретная и совершенно эгоистичная причина пригласить Синтию Энн и Цветок Прерий к себе домой.
Вскоре после переезда Синтии Энн с дочерью, кузен Уильям отправил письмо техасцу по имени Кохо Смит. Настоящее имя Кохо — Джон Джеремайя Смит. Его прозвище появилось в результате ранения копьём. Кохо по-испански означает «хромой». Он был одним из тех маргинальных, колоритных персонажей, которые населяли техасскую границу в её ранние годы. Он записывал свои приключения в книге собственных рисунков и наблюдений, которую он назвал «Кохографы». Он получил самообразование и свободно владел несколькими языками, включая язык команчей. В детстве он провел год в плену у команчей. В то время, когда он получил письмо Паркера, где-то в конце 1861 года, он работал агентом Конфедерации по продаже хлопка, хотя до этого также работал учителем и столяром. В письме Паркер объяснил, что Синтия Энн приехала к нему жить и умоляла Смита приехать к нему домой — на расстояние 189 миль — чтобы быть ее переводчиком. Он сказал, что они с женой очень хотят поговорить со своей новой гостьей, которая не говорит по-английски. По какой-то причине Смит согласился и вскоре прибыл в дом Паркера. Когда он спросил, где Синтия Энн, Паркер ответил: «Я видел, как она вышла за ворота примерно полчаса назад. Пойдемте и найдем ее. Она вообще-то бродит здесь, в лесу, в унынии».39 Они нашли ее в ста ярдах от дома, сидящей на бревне, «уперев локти в колени и закрыв лицо руками». На ней была старая шляпка от солнца. Цветок Прерий играла на земле. Она соорудила небольшой загон из палок и разговаривала сама с собой на языке команчей. Уильям дал понять своему кузену, что ужин готов, засунув руку в рот. Синтия Энн бросила на Смита резкий, неодобрительный взгляд, а затем последовала за ними обратно к дому. Его жена объяснила Смиту, что «столько людей приходило на нее посмотреть, что теперь ее раздражает любой визит. Вот почему она так злобно на тебя смотрела». Она все еще оставалась объектом любопытства, на нее все еще глазели.
Вернувшись в дом, Смит заговорил с ней на языке команчей. «И-вуни ким», — сказал он, что означало «иди сюда». По словам Смита, её реакция была мгновенной и почти агрессивной. «Она вскочила с криком и сбросила со стола примерно половину посуды, напугав мистера Паркера… Она подбежала ко мне, упала на пол и схватила меня за лодыжки, крича на языке команчей: «И-ма ми меаро», что означает «я иду с тобой».
В мгновение ока она полностью переменилась. Сидя на стуле рядом со Смитом, она держала его за руку, «постоянно разговаривая со мной на команчском и испанском, постоянно смешивая два языка». Ее испанский был на удивление хорош. Она отказывалась от еды, но продолжала говорить. «О, не ешь, – сказала она на команчском. – Давай поговорим. О, мой друг, давай поговорим».
Затем она переключилась на испанский, и сказала что-то, что не имело никакого смысла. «Я хочу вернуться к моим двум сыновьям, и Билли жестами дал мне понять, что он тоже хочет пойти к моему народу. Я спросил: «Билли, ты правда хочешь пойти к команчам?» Он ответил: «Да, хочу. И поэтому я послал за тобой, чтобы ты перевел, потому что это так».
Озадаченный, Смит затем спросил Уильяма Паркера, что она имеет в виду. Паркер, наконец, объяснил. Он рассказал Смиту, что служил в армии Конфедерации. Пуля Союза раздробила ему бедренную кость и частично покалечила его. Однако он не был настолько искалечен, чтобы избежать отправки обратно на войну по приказу офицеров по призыву, которых он называл «проклятыми мухами с пяток». Эта перспектива ужасала его, как и мысль о повешении или расстреле как дезертира. Как и тысячи других молодых людей в штатах Конфедерации, Паркер в 1861 году бросился к вербовочным пунктам в ожидании короткой и славной войны. Теперь он хотел уйти. Он был в отчаянии.
И у него был план. «Я хочу, чтобы ты отвез нас с Синтией Энн к команчам, — сказал он Смиту. — Я могу пожить у них, пока не закончится эта жестокая война».
Идея была абсурдной, как будто он воспринимал племя команчей как своего рода пансион, где можно просто так пожить несколько лет. Каким-то образом Синтия Энн уловила суть этой идеи и поняла, что Смита вызвали именно по этому поводу. Две родственницы Паркеров явно нашли способ общаться.
Смит, который не был заинтересован в подобном предприятии, за которое его тоже могли повесить, предложил слабенькое оправдание, сославшись на то, что в наличии не было лошадей. “Лошади, - воскликнула Синтия Энн, - это пустяки! Здесь бегают первоклассные лошади. ...не сомневайся ни секунды насчет лошадей. О, говорю тебе, mi Corazon estan llorando todo el tiempo por mis dos hijos ( Мое сердце все время плачет по моим двум сыновьям). Затем, снова перейдя на язык команчей, она сказала: “En-se-ca-sok bu-ku-ne-suwa? (Хочешь кучу лошадей?). Затем снова по-испански: “No mas lleba mi.” (Только забери меня). Она предложила Смиту всех девушек и жен, каких он пожелает. Она предложила десять ружей, десять лошадей, десять жен. Как писал Смит, тирада Синтии Энн продолжалась до самого утра.
Когда Смит спросил, почему они с «Билли» не могут пойти вдвоем, она ответила, что, по ее мнению, его убьют, а ее сделают рабыней. Она считала, что Кохо сильнее Уильяма Паркера, калеки и труса. Возможно, она была права. И, конечно, – Смит говорил на языке команчей. На следующий день Паркер показал Смиту свой нелегальный самогонный аппарат, который он собрал по инструкции из книги «Тысяча вещей, которые стоит знать», а затем предпринял последнюю попытку убедить его помочь, предложив ему право собственности на более чем половину из своих восьмидесяти акров. «Они больше никогда не заставят меня идти в армию, — сказал он. — Я лучше покончу с собой». Смит снова отказался. Позже он узнал, что Паркеру все-таки удалось добраться до Иллинойса и, таким образом, избежать призыва. Последнее, что, по воспоминаниям Смита, сказала Синтия Энн, было: «Si le doy o mi gene si le doy, todas las muchachas que si quire, pero bonito y buen mosas. (Я отдам тебе, или мой народ отдаст тебе, всех девушек, которых ты захочешь, всех самых красивых и стройных). Он и от этого отказался. Должно быть, это разбило ей сердце.
Кохо Смит изобразил Синтию Энн так, как не смог бы никто другой. Другие видели ее угрюмой, задумчивой, безучастной, отстраненной и подавленной. Даже сумасшедшей или, по крайней мере, настолько погрязшей в дикости, что ее уже нельзя было спасти. По словам Смита, она была умной, агрессивной, целеустремленной, волевой и очень практичной. Она прекрасно понимала, чего хочет, и, по крайней мере, в тот краткий момент, знала, как этого добиться. Трагедия Синтии Энн заключалась в том, что она была совершенно беспомощна и не могла изменить судьбу, которую ее семья, из лучших побуждений, уготовила ей.
В начале 1862 года Синтия Энн и Цветок Прерий снова переехали, на этот раз в дом ее брата Сайласа-младшего. Он тоже находился в форте во время нападения, как и трое его братьев и сестер. По какой-то причине индейцы забрали Синтию Энн и Джона, а Сайласа-младшего и Орлену пощадили. Сайлас и его жена Энн жили с тремя детьми в округе Ван Зандт, в густых сосновых лесах восточного Техаса, в 27 милях к северо-западу от Тайлера. Если Синтия Энн и отчаивалась вернуться домой, когда жила в Бердвилле, то теперь она была более чем в ста милях к востоку. Она была даже не на границе штата. Должно быть, она поняла это по пути: они покидают прерии и направляются в густые леса. Должно быть, она знала, что не выберется оттуда.
С Сайласом, которому тогда было двадцать восемь и который заикался, жизнь была не лучше. Она не ладила с его женой, которая наказывала Цветок Прерий (которую часто называли Топсаной или Текс Энн) каждый раз, когда та называла свою мать индейским именем.40 Синтия Энн все время пыталась сбежать и уходила по дороге с дочерью на руках, как только ее оставляли одну. Она говорила при этом, что «идет домой, просто идет домой».41 Она часто резала себе руки и грудь ножом, до крови. Вероятно, так она выражала скорбь по умершему мужу. Или это могло быть просто проявлением отчаяния. Однажды она взяла разделочный нож и отрезала себе волосы.
Примерно в это время была сделана фотография Синтии Энн и Цветок Прерии, которая прославилась на Западе и за его пределами. Они отправились «в гости» в форт Уэрт в компании Сайласа — вероятно, его взяли с собой, чтобы она не сбежала, — и каким-то образом, возможно по настоянию Сайласа, оказались в фотостудии человека по имени А. Ф. Корнинг.42 В результате получился исключительный, яркий портрет матери и дочери. На Синтии Энн простая хлопковая блузка с небрежно повязанным на шее платком. Ее прямые, как доска, средне-каштановые волосы коротко подстрижены (возможно, это результат инцидента с мясницким ножом). У нее светлые, прозрачные глаза, обезоруживающе прямой взгляд. И снова мы видим большие, мускулистые руки и толстые запястья. Однако, что самое необычное в этом портрете, — это обнаженная правая грудь Синтии Энн, к которой прижимается черноволосая, укутанная в пеленки и явно очень хорошенькая девочка по имени Цветок Прерий. Вероятно, в 1862 году на техасской границе не было прецедентов подобных фотографий. Белых женщин не фотографировали с обнаженной грудью. И даже если бы фотограф сделал такой снимок, ни одна газета его бы не опубликовала. Но этот случай был особенным. Эта фотография Синтии Энн стала известна многим поколениям школьников и до сих пор широко распространена. Единственное объяснение состоит в том, что Синтию Энн считали дикаркой и относились к ней соответственно, хотя она была такой же белой, как любой шотландско-ирландский поселенец на юге. Это двойные стандарты, подобные тем, которые журнал National Geographic в середине XX века применял к фотографиям обнаженных африканских женщин. Журнал ни за что не показал бы на своих страницах грудь белой женщины. Это отчасти объясняет интерес к Синтии Энн: казалось, что под ее белой кожей скрывается что-то более темное и первобытное. В апреле 1862 года Сайлас вступил в армию Конфедерации, оставив беременную жену заботиться о троих детях, а также присматривать за Синтией Энн и Цветком Прерий.43 Вскоре Энн положила этому конец, и Синтию Энн с Прейри Флауэр снова отправили к ее сестре Орлене, которая жила неподалеку от Тайлера со своим мужем Дж. Р. О’Куинном. Мать с дочерью переехали в отдельный дом.44
Возможно, из-за растущего осознания того, что она никогда не вернется к команчам, Синтия Энн начала приспосабливаться. Гражданская война забрала большую часть трудоспособных мужчин, оставив женщин наедине с последствиями. Синтия Энн начала заново учить английский язык и, по одному из рассказов, в конце концов, могла говорить на нем, когда сама хотела этого. Она научилась прясть, ткать и шить, и стала в этом весьма искусна. У команчей она научилась дубить шкуры, и теперь стала известна как лучшая дубильщица в округе. Соседка так описала ее:
«Она была крепкого телосложения, весила около 63 килограммов, была хорошо сложена и любила работать. У нее было дикое выражение лица, и она опускала глаза, когда на нее смотрели. Она умела обращаться с топором не хуже мужчины и не любила ленивых людей. Она была экспертом в дублении шкур с шерстью, а также в плетении или вязании веревок или кнутов. Она думала, что ее двое сыновей заблудились в прерии, и это ее очень расстраивало».45
Частью этой адаптации стало и ее возвращение в семью Паркеров. Многие из ее родственников жили неподалеку, и она видела их довольно регулярно. У нее также появились друзья, по крайней мере, люди, с которыми она могла поговорить. Она даже помнила некоторых людей из старых времен. Каждое воскресенье один из них забирал Цветок Прерий в гости. Девочка быстро выучила английский и вскоре стала говорить на нем чаще, чем на языке команчей.46 Она даже ходила в ближайшую школу. В рассказе родственника Синтии Энн, Тома Чампьена, говорится, что у неё был «веселый нрав», она была «доброй, открытой женщиной, всегда готовой помочь кому-либо».47 Большинство других придерживались другого мнения. Ее видели плачущей на крыльце или прячущейся от зевак, которые никогда не переставали приходить посмотреть на печально известную «белую скво». И в её упрямстве в следовании многим индейским обычаям, – от рассечения своего тела ножом всякий раз, когда умирал член семьи, и до пения пронзительных, душераздирающих песен команчей, – не было ничего положительного. В конце концов, она перестала верить обещаниям семьи Паркер, которые те постоянно повторяли, в отношении того, что ей позволят снова увидеть своих сыновей. Это всегда были пустые обещания. По словам Т. Дж. Кейтса, одного из соседей Синтии Энн, она часто говорила о потере своих двух сыновей.
«Я хорошо помню Синтию Энн Паркер и ее маленьких Таоксов (так в оригинале) В то время она жила примерно в шести милях к югу от города Бен-Уилер со своим зятем Раффом О’Куинном, недалеко от ручья Слейтерс-Крик. ... После того как ее схватили, она думала, что двое ее сыновей заблудились в прерии. ... Она брала нож и резала себе грудь, пока та не начинала кровоточить, а потом мазала кровью табак и плакала по своим потерянным мальчикам».48
У Чампьена сложилось такое же впечатление. “Я не думаю, что она когда-либо думала, что ее сыновья были убиты”, - написал он. - “И когда я слышу, как она рассказывает о счастливых днях индейских танцев, и вижу волнение и чистую радость, которые отражаются на ее лице при воспоминании об этом, я убеждаюсь, что белые люди причинили ей больше вреда, не подпуская ее к себе, чем индейцы, которые первыми забрали ее.”49
Все шансы на то, что она обретет счастье, рухнули в 1864 году, когда Цветок Прерий умерла от гриппа и пневмонии.50 Смерть маленькой девочки сломила ее. Теперь от ее жизни среди команчей не осталось ничего, кроме воспоминаний. О том, как она жила в последующие годы, почти ничего не известно. Версия команчей однозначна: белые сломили ее дух и сделали изгоем. Она ожесточилась из-за вынужденного заточения, отказывалась есть и, в конце концов, уморила себя голодом.51 Она прожила еще шесть лет, до 1870 года, когда умерла от гриппа, который, возможно, осложнился самоистязанием голодом. Родственники изготовили для нее гроб; ей вставили в волосы костяную заколку, и похоронили ее на кладбище Фостера, в четырех милях к югу от города Пойнер, расположенного между более крупными городами Тайлер и Палестина. Возможно, вполне закономерно, что человек, переживший столько перемен против своей воли, был похоронен трижды, прежде чем обрести свой последний приют.
Кем она была, в конце концов? Да, она была белой женщиной по рождению, но в то же время — реликтом старой Команчерии, угасающей империи высокой травы, полных лун летних месяцев и стад бизонов, чернеющих на горизонте. Она повидала всю эту смерть и славу. Она была женой вождя. Она жила свободно на бескрайних равнинах, как и ее приемная раса, в самом последнем месте на Североамериканском континенте, где кто-либо мог вольно жить и перемещаться. Она умерла в густом сосновом лесу, где не было видно горизонта, где вообще ничего не было видно. Лес был для нее тюрьмой. Насколько нам известно, она умерла, так и не осознав, какие могущественные силы сговорились разлучить ее с прежней жизнью.
Представляешь себе Синтию Энн посреди бескрайних равнин, маленькую фигурку в оленьей шкуре, склонившуюся над работой у кристально чистого ручья. Поздняя осень, конец войны и охоты на бизонов. Над ней возвышается одинокий тополь, пожелтевший от времени, его листья и ветви обрамляют глубокое синее небо. Может быть, она поднимает голову, чтобы посмотреть на детей и собак, играющих в траве, а за ними — на клубы дыма, поднимающиеся в сгущающиеся сумерки от сотен костров в палатках. И, может быть, на мгновение ей кажется, что в мире все хорошо.
Примечания.
1. Jonathan Hamilton Baker, Diary of Jonathan Hamilton Baker, pp. 191–92.
2. J. Evetts Haley, Charles Goodnight: Cowman and Plainsman, p. 52.
3. Ibid., pp. 50–51.
4. Ibid., pp. 51–52.
5. Cited in Jo Ella Powell Exley, Frontier Blood, p. 148.
6. Baker, pp. 202ff.
7. B. F. Gholson, Recollections of B. F. Gholson, p. 24.
8. Marshall Doyle, A Cry Unheard, p. 35; see also Haley, p. 53.
9. Judith Ann Benner, Sul Ross: Soldier, Statesman, Educator, p. 52.
10. Charles Goodnight, Charles Goodnight’s Indian Recollections, p. 22.
11. Gholson, p. 28.
12. YA-A-H-HOO: Warwhoop of the Comanches, narrative in Elizabeth Ross Clarke archives, Center for American History, University of Texas in Austin, p. 66.
13. Hilory G. Bedford, Texas Indian Troubles, p. 73; the account also appears in J. W. Wilbarger, Indian Depredations in Texas.
14. Ibid., p. 58.
15. Gholson, p. 30.
16. Ibid., p. 34.
17. Baker, p. 204.
18. The Galveston Civilian, February 5, 1861.
19. Ibid.
20. Gholson, p. 40.
21. Ibid., p. 44.
22. Amelia W. Williams and Eugene C. Barker, The Writings of Sam Houston, 1813–1863, vol. 4, pp. 60–61.
23. Lawrence T. Jones, “Cynthia Ann Parker and Pease Ross, The Forgotten Photographs,” Southwestern Historical Quarterly, January 1991, p. 379.
24. Bedford, p. 75.
25. Eugene E. White, Experiences of a Special Indian Agent, p. 271; letter written by Sul Ross while governor.
26. H. B. Rogers, The Recollections of H. B. Rogers, as told to J. A. Rickard (appended to Gholson manuscript), p. 66.
27. Jo Ella Powell Exley, Frontier Blood, p. 175.
28. Lawrence T. Jones, “Cynthia Ann Parker and Pease Ross,” p. 379.
29. Exley, pp. 170–71, citing an account by Medora Robinson Turner.
30. Clarksville Northern Standard, April 6, 1861.
31. Letter: K. J. Pearson, to John D. Floyd, February 3, 1861, Fort Sill Archives.
32. Margaret Schmidt Hacker, Cynthia Ann Parker: The Life and Legend, p. 32.
33. Stephen B. Oates, “Texas Under the Secessionists,” Southwestern Historical Quarterly 167 (October 1963): 167.
34. Ibid., p. 168.
35. James T. DeShields, The Capture of Cynthia Ann Parker, p. 71.
36. Clarksville Northern Standard, April 6, 1861.
37. Jones, “Cynthia Ann Parker and Pease Ross,” p. 380.
38. Exley, p. 175.
39. Coho Smith, Cohographs, p. 69. All of the material relating to the Smith-Parker meetings is derived from Smith’s own account.
40. Jan Isbelle Fortune, “The Recapture and Return of Cynthia Ann Parker,” Groesbeck Journal, May 15, 1936, p. 1.
41. Exley, p. 176, citing an article written by Parker family member Tom Champion.
42. Jones, “Cynthia Ann Parker and Pease Ross,” p 190.
43. Ibid.
44. Ibid.
45. Hacker, p. 35.
46. Ibid.
47. Exley, p. 178, citing Champion account.
48. Letter: T. J. Cates to the Edgewood Enterprise, June 1918.
49. Exley, p. 179.
50. Disinterment Permit, Texas State Department of Health, Bureau of Vital Statistics, dated August 25, 1865.
51. Paul Wellman, “Cynthia Ann Parker,” Chronicles of Oklahoma 12, no. 2 (1934): 163.