Артему было 13 лет.
Он пересчитал деньги третий раз. Четыре тысячи двести рублей - ровно на автобус до Талдома и обратно, плюс такси от автостанции до «Вишнёвого сада». На обед оставалось двести, но есть не хотелось.
Он сунул купюры во внутренний карман куртки и застегнул молнию до самого подбородка.
За окном ползла подмосковная ноябрьская грязь. Поля, серые ленточки леса, заборы из рыжего профнастила. Автобус трясло на стыках. Рядом спал мужик в камуфляже, от него пахло соляркой и мандаринами.
В рюкзаке у Артёма лежало то, ради чего он ехал: смятый тетрадный лист с бабушкиным почерком.
– Витя, если сможешь, приезжай за мной. Я буду тихая и не буду мешать. Твоя мама.
Отец выбросил это письмо в мусорное ведро, не дочитав. Артём выудил его вечером, когда выносил пакет. Расправил на кухонном столе. Прочитал четыре раза.
С того дня прошло восемь дней.
Пансионат оказался трёхэтажным зданием из жёлтого кирпича. Во дворе стояла беседка с облупленной краской и две берёзы - голые, с чёрными мокрыми стволами. Надпись у входа белела свежо: «Вишнёвый сад. Частный дом для пожилых людей». Ни одной вишни вокруг не было.
На ресепшене сидела женщина лет тридцати пяти. Очки, собранные в хвост волосы, бейджик с именем «Лариса».
– Ты к кому, молодой человек?
– К Дороховой. Антонине Павловне.
– А родители где?
– Папа на работе. Я сам приехал.
Лариса посмотрела на него поверх очков. Молча. Долго.
– Один ты не можешь. Нужно согласие опекуна.
– Опекун - мой отец. Я его сын.
– И он знает, что ты здесь?
Артём сжал лямку рюкзака. Ответить было нечего, и он решил не врать. Просто посмотрел в пол.
Лариса вздохнула так, как вздыхают люди, уставшие не от работы, а от того, что каждую неделю видят одно и то же.
– Ладно. Пятнадцать минут. Только потому, что сегодня директора нет и я тебя не видела. Вторая комната слева по коридору. Ходи тихо, надень бахилы, осторожно иди– линолеум скользкий, только помыли полы.
Коридор пах варёным луком и хлоркой. Где-то работал телевизор, и оттуда доносился бодрый голос ведущей: «...и наш следующий гость поделится секретом долголетия!» Артём усмехнулся, сам не понимая чему.
Во второй комнате слева было две кровати, но занята только одна. На стуле у окна сидела бабушка и вязала что-то серое, бесформенное. Рядом лежала пустая пластиковая миска и очки с треснутым стеклом.
Она не сразу его узнала.
Моргнула. Опустила спицы. Поднесла руку ко рту, как будто боялась закричать.
– Артёмка.
Он бросился к ней так, что чуть не сшиб стул. Зарылся лицом в халат - халат пах незнакомо, не домом, а общим бельём. Бабушка гладила его по затылку и всё повторяла:
– Приехал. Один, что ли?
– Один, бабуль. Я никому не сказал.
– Совсем никому?
– Совсем.
Она засмеялась. Тихо, коротко. И снова взялась за вязание - будто боялась, что если остановится, то он уйдёт.
Артём сел на край кровати. Огляделся. Тумбочка, чашка с надписью «Я люблю Анапу», пачка таблеток, толстый блокнот в клетку с загнутыми углами. На стене, фотография деда Феди в армейской форме.
– Я тут письмо твоё нашёл, – сказал он. – Которое папе. Он его выкинул.
Бабушка кивнула. Без удивления, без обиды.
– Я так и думала.
– Я приехал тебя забрать.
Спицы остановились. Она посмотрела на него очень внимательно - так, словно впервые за долгое время видела человека, а не расписание процедур.
– Куда, милый?
– Домой.
– У меня нет дома, Артёмка.
– Есть. Моя комната. Я к Максу уйду жить, он давно звал. А ты в моей. Там обои с машинками, ты говорила, что тебе нравятся.
– Папа не разрешит.
– Я ему скажу. Он меня послушает.
Бабушка положила руку ему на колено. Сухая, в коричневых пятнышках, но тёплая.
– Ты молодец.
Он начал рассказывать. План созревал восемь дней: в школьной столовой между двумя уроками, на английском, ночью под одеялом с фонариком. Артём говорил быстро, глотая слова, словно боялся, что если замолчит хоть на секунду, всё испарится.
– Я уже договорился с бабой Ниной из соседнего подъезда. Она будет с тобой днём. Тысяча в неделю. У меня накоплено – дедушка Яков дарит деньги на день рождения и праздники, то пять тысяч, то десять. Я откладываю на новую приставку. Приду со школы, сделаю уроки, буду рядом. Папа уходит в восемь утра. Первую неделю не заметит. Потом привыкнет.
(Дедушка Яков, был отец мамы Артема)
– А если не привыкнет?
– Значит, я к маме перееду. И тебя возьму.
– Мама твоя в Саратове.
– Ну и пусть в Саратове. Там тоже люди живут.
Бабушка улыбнулась одним углом рта. Погладила его по голове.
– Витя, ты мне молока привёз? Я же просила вчера.
Артём замер.
– Бабуль, я Артём.
– Что я сказала?
– Ты сказала «Витя». Это папа.
Она посмотрела на свои руки. Несколько секунд молчала, будто искала потерянную ниточку.
– Прости, милый. Я задумалась.
– Ничего.
Он почувствовал, как где-то внутри, ниже горла, что-то неприятно сжалось. Но тут же отпустил. Бабушка же старая. Она всегда путала.
– Посмотри, что я сделала, – сказала она через минуту. Голос стал обычным, даже весёлым. – Вот, специально для тебя.
Она достала из-под подушки рваный пакет. В нём лежали три пары носков из серой колючей шерсти.
– На зиму. Мальчишки в твоём возрасте всегда мёрзнут, я помню.
– Спасибо, бабуль.
– Только ты их под брюки надевай, а не так, чтоб из-под кроссовок торчали.
Он засмеялся. Почти по-настоящему.
И тут увидел блокнот.
Тот самый, в клетку. Он лежал на тумбочке, и Артём, разговаривая, уже пару раз скользнул по нему взглядом. А теперь смотрел в упор. На обложке крупными печатными буквами, бабушкиным почерком: «МОЁ».
– Что это?
Бабушка проследила за его взглядом. Лицо её дрогнуло. И - он никогда раньше такого у неё не видел - она покраснела. Как пойманная за чем-то стыдным.
– Это так. Записи.
– Можно?
– Артёмка...
Но он уже открыл.
На первой странице, крупно, шариковой ручкой:
– Меня зовут Антонина Павловна Дорохова. Мне семьдесят четыре года. Мой сын - Виктор. Мой внук - Артём. Я живу в пансионате – Вишнёвый сад, – посёлок Запрудня, Талдомский район. Директор - Елена Сергеевна. Медсестра, которая добрая, - Лариса. Медсестра, которая строгая, - Галина Петровна.
На второй:
– Сегодня пятница. Вчера была четверг. Если я не помню, какой сегодня день, посмотри на телефон на тумбочке - там есть календарь. Кнопку нажимать сбоку.
На третьей:
– На завтрак была овсяная каша и чай. Я не голодная. Если мне кажется, что я не ела - я ела.
И дальше. Страница за страницей. Мелкий ровный почерк превращался в крупный и рваный, а к концу блокнота снова становился мелким - видно было, что человек пишет то в хорошие минуты, то в плохие.
Последняя запись:
– Если я забуду, где я, - не паникуй. Позови Ларису. Не звони Вите, он на работе. Не плачь. Это пройдёт. Это всегда проходит.
Артём медленно закрыл блокнот.
Стало очень тихо. Даже телевизор в коридоре будто выключили.
– Это я сама пишу, – сказала бабушка. – Каждое утро. Пока помню, что надо написать.
– Давно?
– С весны.
– А папа знает?
– Конечно. Это его идея была - блокнот. Первый мне Витя принёс. А сейчас Лариса в магазине для меня покупает.
Артём смотрел на неё и будто видел впервые. На эти пятна на руках. На очки с треснутым стеклом. На вязание, в котором, если присмотреться, было три ровных ряда и два - запутанных, с пропущенными петлями.
– В сентябре я оставила газ, – сказала бабушка. Буднично, как про погоду. – Чайник выкипел, пластиковая ручка плавилась. Квартира могла сгореть. Ты тогда у Максима был с ночёвкой.
– Я не знал.
– Никто не хотел тебя пугать.
– Папа тебе ничего не сказал.
– Папа плакал, Артёмка. Взрослый мужик, сорок два года. Сидел на кухне и плакал. Я ему сказала: «Витя, я сама. Найди мне место. Пока я ещё соображаю, я сама решу». А потом уже, если будет плохо, меня уже спрашивать будет некого.
Она говорила спокойно. Но руки теребили край халата так, что Артём видел белые костяшки.
Он думал, что заплачет. Но не заплакал.
Просто сел на пол рядом с её стулом. Прислонился щекой к её колену. Как в пять лет, когда она читала ему «Муху-Цокотуху» в тысячный раз, а он всё равно слушал.
– А если я тебя заберу, – сказал он тихо, – ты будешь со мной сидеть. И я за газом следить буду. Я умею.
– Ты в школу ходишь, внучек.
– Я бросить могу.
– Ты с ума сошёл?
– Я серьёзно.
Она засмеялась - тихо и грустно.
– Артёмка. Ты знаешь, какая самая страшная вещь в моей голове?
– Какая?
– Что однажды я посмотрю на тебя и не узнаю. Что скажу: «Мальчик, а ты что здесь делаешь?» И ты услышишь это от меня. И запомнишь меня такой. А я - не буду помнить, что сказала.
Он ничего не ответил. Долго не отвечал.
Потом поднял голову:
– Бабуль.
– А?
– Я тебя всё равно заберу.
– Куда?
– На сегодня. На один день. Я договорюсь.
Лариса сначала отказалась наотрез. Потом Артём показал ей блокнот, письмо и всё содержимое внутреннего кармана куртки. А потом - собственный телефон с номером отца. И сказал:
– Позвоню папе. Я сам с ним буду говорить и потом передам трубку вам.
Разговор длился девять минут.
Первые три Артём молчал и слушал, как отец кричит. Следующие три - кричал сам, впервые в жизни так, что в коридоре обернулась санитарка. Последние три - они оба молчали.
А потом отец сказал:
– Дай Ларису.
Лариса слушала. Кивала. Записывала что-то на клочке бумаги. Один раз посмотрела на Артёма - не зло, а как на взрослого, которого только что поставили на её место.
– Хорошо, Виктор Фёдорович. Я поняла. До восьми вечера. Под вашу ответственность.
Повесила трубку.
– Собирай бабушку. Только переодень её, холодно. Папа вызовет вам такси.
Машина ехала по мокрой дороге в город. Бабушка прижалась к окну, в единственном праздничном платье под пальто, и следила за встречными фурами, как будто видела их в первый раз.
– Куда мы, Артёмка?
– На Парковую.
– А зачем?
– Увидишь.
Она не помнила, зачем.
Старая квартира на Парковой была закрыта с августа. Отец собирался её продавать, но всё не доходили руки. Ключи лежали в прихожей их собственной квартиры - под зеркалом, в вазочке с пуговицами. Артём взял их ещё утром.
В подъезде пахло подвалом и чьим-то борщом. Лифт не работал, и они поднимались на пятый пешком, медленно, с остановками на каждой площадке. Бабушка держалась за перила обеими руками.
На четвёртом она вдруг остановилась и сказала:
– У Петуховых тут кошка была. Рыжая. Соня.
– Я помню.
– Ты помнишь Соню? Тебе же три года было.
– Я помню.
Он не помнил. Но соврал уверенно.
Квартира встретила их холодом и запахом пыли. Бабушка переступила порог - и остановилась. Просто стояла и смотрела на обои в маленькие жёлтые цветы, которые они с дедом Федей клеили в 1984-м.
На стенку-горку с хрустальными рюмками, которые не пили из неё тридцать лет.
На круглый стол с вязаной скатертью, на подоконник с засохшей геранью, на фотографию, где они втроём - она, дед и папа-подросток стоят на фоне Чёрного моря.
– Тоша, – сказала она вслух. – Меня Федя так звал. Тоша.
– Я знаю, бабуль.
Она прошла по коридору и вошла на кухню. Включила кран вода хлынула ржавая, потом постепенно посветлела. Открыла шкафчик, достала чайник с обгоревшей ручкой и невольно улыбнулась.
– Вот же паршивец, – сказала она вслух.
Поставила на плиту чайник.
Артём замер. Потом медленно подошёл, забрал коробок спичек из её руки.
– Я сам.
Она посмотрела на него. Кивнула. Молча села за стол.
Они пили чай из старых чашек.
Ели печенье «Юбилейное», которое Артём купил по дороге. Бабушка рассказывала про деда Федю. Как он в первый год после свадьбы каждое утро приносил ей к завтраку один цветок. Ромашку, одуванчик, зимой веточку с базара. «Дурак был, – говорила она. – Самый лучший дурак на свете».
Потом она задремала прямо за столом, положив голову на сложенные руки.
Артём накрыл её пледом - старым, колючим, в красно-чёрную клетку. Сел на табуретку напротив. Смотрел.
За окном темнело. В доме напротив зажигали окна, одно за другим, как будто кто-то щёлкал выключателями по очереди. На кухонных часах было половина шестого.
Он достал телефон. Написал отцу:
– Пап. Прости. Я дурак был.
Ответ пришёл через сорок секунд.
– Ты не дурак. Ты молодец. Я к восьми подъеду, отвезём её вместе.
Отец приехал в семь сорок. Зашёл и просто обнял Артёма. Крепко, молча, долго. От него пахло кофе из автомата и бензином. Он не спросил о прогулянной школе, о четырёх тысячах рублей, об украденных ключах.
Бабушка проснулась, увидела сына. Подняла голову с подушки, которую Артём подложил ей под щёку.
– Витька. Ты чего приехал?
– За тобой, мам.
– А я где?
– Дома. На Парковой.
Она посмотрела в окно. На жёлтые обои. На горку с рюмками.
И ничего не сказала. Только улыбнулась - устало и ясно.
Обратно ехали втроём, на отцовской машине. Бабушка сидела спереди, Артём сзади. По радио передавали старую песню про «где-то на белом свете». Бабушка подпевала - не все слова, но мелодию держала.
У ворот «Вишнёвого сада» отец остановил машину и не сразу вышел. Положил руки на руль. Посмотрел на сына в зеркало заднего вида.
– Тём.
– А.
– Я каждую пятницу буду её забирать. На выходные. Я в прошлом месяце уже с директором договорился, только тебе не сказал. Думал, тебе тяжело будет её такой видеть каждую неделю.
– Мне не тяжело.
– Я вижу.
Он помолчал.
– Спасибо, сын.
Артём вышел из машины вместе с бабушкой. Довёл её до дверей. На крыльце, под жёлтым фонарём, она остановилась, повернулась к нему.
– Ты что мне там обещал, Артёмка? В комнате?
– Что заберу тебя отсюда.
– Ну вот. Забрал же.
– Забрал.
– А завтра?
Он подумал. Посмотрел ей в глаза- в знакомые, карие, с крошечным золотым пятнышком в левом зрачке.
– И завтра заберу. В голове. Каждый день, бабуль. В любую минуту, когда тебе страшно, ты мне позвонишь, и я тебя заберу. На пять минут, на час. На сколько получится. Навсегда не обещаю.
Она взяла его за руку. Задержала.
Потом сказала то, что он потом будет вспоминать много лет:
– Артемушка, ты не обещай. Ты просто приезжай. Обещания - это для взрослых.
В пятницу на следующей неделе он прогулял только последний урок. В автобусе съел бутерброд с колбасой, который утром сделала мачеха - она ничего не сказала про записку в школу, только поцеловала в макушку. В рюкзаке у него лежала новая пачка «Юбилейного» и свежий блокнот в клетку.
На обложке он написал сам, крупно, печатными буквами: МОЯ ЛЮБИМАЯ БАБУЛЯ.
Можно ли осудить отца Артёма за его выбор - отправить маму в частный дом престарелых? Пишите в комментариях. И подписывайтесь, чтобы не пропустить новые истории.
📝 Телеграм
📝 Макс