Тропа виляла, как пьяный матрос после долгого рейса. Сначала бежала через редкий сосняк, потом ныряла в овраг, заросший папоротником по пояс, потом снова взбиралась на пригорок, усыпанный прошлогодней хвоей. Под ногами хлюпало. Пахло прелью, мокрым мхом и чем-то сладковатым — не то багульником, не то диким мёдом, что сочился из дупла старой липы.
Он шёл уже долго. Может, час, может, три. Время на острове текло странно — то растягивалось, как смола, то сжималось в тугой узел. Солнце так и не показалось из-за серой пелены, висевшей над лесом. Тени были размытыми, нечёткими, будто кто-то размазал уголь по мокрой бумаге.
Карман оттягивали три предмета. Гвоздь, перо, камешек с дырочкой. Он иногда трогал их через ткань — просто чтобы убедиться, что они ещё там. Что всё это не приснилось.
Лес постепенно редел. Сосны расступались, уступая место кривым берёзам и рябинам. А потом деревья кончились разом, будто их обрезало невидимой рукой.
Перед ним была поляна.
Посреди поляны стояла печь.
Огромная, сложенная из дикого камня, с закопчённым сводом и широким устьем, из которого тянуло теплом и запахом ржаного хлеба. Печь топилась сама собой — внутри весело плясал огонь, потрескивали дрова, хотя никого рядом не было. На шестке стоял чугунок, накрытый деревянной крышкой. Из-под крышки выползал пар, густой и сытный.
Он подошёл ближе. Остановился в трёх шагах. Знал где-то глубоко внутри: с огнём не шутят. Не плюй в пламя, не топчи угли, не уходи молча. Так учили. Не помнил кто, но помнил.
— Чего встал, как неродной? — раздалось вдруг из печи.
Голос был трескучий, будто сухие ветки ломали. И одновременно ворчливый, с хрипотцой, словно старый дед, которого разбудили посреди зимы.
Он вздрогнул, но вида не подал. Только плечом повёл.
— Ну, заходи, коли пришёл. Не стой столбом. У меня сквозняк от тебя, а свод и так дышит на ладан. Третий век уж топлюсь без ремонта, а хозяина всё нет и нет. Сам себя грей, сам себя корми. Эх, жизнь печная…
Он шагнул ближе. Огонь в устье вспыхнул ярче, будто приветствуя гостя. В глубине печи что-то шевелилось — не то тени, не то сам дух ворочался на углях.
— Ты кто? — спросил он.
— Я-то? — фыркнул голос. — Дух печной. Печник то есть. Хозяин огня, повелитель чугуна, страж заслонки. Можно просто Дед Жар. Так меня прежние звали. Пока не перевелись.
Он помолчал.
— А что случилось с прежними?
— А то и случилось. Кто в болоте сгинул, кого леший закружил, кто в овраг сорвался. Остров-то не простой, мил человек. Тут каждый шаг — выбор. Неверный шаг — и поминай как звали.
Огонь загудел, выбросил сноп искр. Дух, видимо, поудобнее устроился на углях.
— Ну, чего застыл? Вижу, путь держишь куда-то. А куда — сам не знаешь. Так?
Он кивнул.
— То-то же. Ладно, слушай сюда. Дам я тебе три совета. Куда идти дальше. Два совета — дурные, один — верный. А какой верный, сам разбирайся. У меня такая служба: предупреждать, а не указывать.
Дух прокашлялся, и в печи что-то зашкворчало, будто масло на сковороду плеснули.
— Первый совет. Иди налево, через Ольховую топь. Там гать старая есть, по ней пройдёшь. Быстро дойдёшь до места. Только на гати той кикимора сидит, путников путает. Но ты ей гвоздь свой покажи — она железо уважает, отступит. Верный совет, зуб даю.
Он молчал. Ждал.
— Второй совет. Иди направо, через Чёртов овраг. Там ручей бежит, вода в нём сладкая, силы даёт. Перепрыгнешь ручей — и прямая дорога к морю. Только в овраге том нетопыри гнездятся, слепые, но злые. Ты им перо покажи — они за своего примут, не тронут. Тоже верный совет.
Он снова промолчал. Трогал в кармане камешек с дырочкой.
— Третий совет. Иди прямо, через Горелый бор. Там бурелом страшный, не продраться. Но если продрёшься — выйдешь к старому капищу. А там уж недалеко. Только в буреломе том корни-змеи шевелятся, хватают за ноги. Ты им камешек покажи, что в кармане прячешь. Они таких боятся, потому что в дырочку небо видно. Отпустят.
Дух замолчал. Огонь в печи притих, только угли слабо тлели, будто подмигивали.
Он стоял и смотрел в устье. Три пути. Три совета. Каждый — с подсказкой про один из его предметов. И каждый — будто специально под него скроен.
— И как понять, какой верный? — спросил он.
— А никак, — хохотнул дух. — На то и жизнь, мил человек. Иди куда сердце тянет. Или куда страх не пускает. Оно, может, и есть самый верный путь.
Огонь снова вспыхнул, загудел. Дух, похоже, умаялся от разговоров.
— Ну, бывай. Заслонку за собой прикрой, не выстужай.
Он уже повернулся уходить, когда заметил на краю шестка, почти в золе, маленький предмет. Раньше его там не было. Он точно помнил — не было.
Протянул руку. Осторожно, двумя пальцами.
Пуговица. Старая, медная, с остатками зелёной краски. На лицевой стороне — стёршийся якорь. Или просто царапины так легли. От неё пахло дымом и чем-то давно забытым.
— Эй, — позвал он, обернувшись к печи. — Это твоё?
Печь молчала. Только угли тихо потрескивали.
Он повертел пуговицу в пальцах. Бесполезная вещь. Ни пришить куда, ни продать. Выбросить? Рука сама опустила её в карман, к гвоздю, перу и камешку. Пусть лежит. На память. Или на тот случай, о котором он пока не знает.
Он взялся за заслонку. Холодное железо обожгло пальцы — не жаром, а каким-то внутренним холодом. Задвинул плотно, как просили. Потом отступил на шаг и — сам не зная зачем — коротко поклонился печи. В пояс. По-старому.
Огонь в устье мигнул в ответ. Будто принял.
Он повернулся и пошёл к тропе, что уходила прямо, в Горелый бор.
Почему прямо? Он сам не знал. Может, потому что прямо — это всегда против ветра. А он привык идти против. Может, потому что камешек с дырочкой грел карман сильнее, чем гвоздь или перо. А может, потому что в словах духа про «небо в дырочку» почудилось что-то своё, забытое, но важное.
Лес снова сомкнулся за спиной. Пахнуло гарью и сухой землёй. Где-то впереди, за чёрными стволами, начинался бурелом.
Он вдруг остановился.
На мгновение показалось — что-то не так. Будто эхо от собственных шагов прозвучало чуть раньше, чем нужно. Или тропа дрогнула под ногой, хотя должна была быть твёрдой. Он обернулся. Поляны уже не было видно. Только лес.
Он потрогал пуговицу в кармане. Она была тёплой.
И пошёл дальше.